Николай Эдуардович Гейнце. ДОЧЬ ВЕЛИКОГО ПЕТРА Страница 52

княжна и переменила разговор.

Однако Луговой понял ее и решил переговорить со Свиридовым.

"Это черт знает что такое! - сердился он, приказав кучеру ехать на Миллионную, где жил граф Петр Игнатьевич. - Это, с его стороны, просто невежливо. Не сделать визита! Плохую дружескую услугу оказывает мне он! Если бы я не был уверен в нем, то мог бы подумать, что это, с его стороны, - удачная тактика. Раздражая самолюбие девушки, он заставит ее окоечательно влюбиться в себя".

Он застал графа дома и разразился против него целою филиппиклй, указав на могущие быть результаты его поведения, далеко не согласные с его, князя Лугового, интересами.

- Изволь, голубчик, я поеду, - ответид Свиридов. - Поверь, у меня и в мыслях не было затевать с княжной какую-нибудт игру. Я просто хотел устранить себя вследствие нашего разговора в Тамбове. Я это делал и для тебя, и для себя...

- Нет уж, брат, уволь от таких дружеских услуг! Недостает еще того, чтобы княжна подумала, что я из ревности не передал тебе ее желания видеть тебя. Женщины ведь способны на всякие выводы и предположения. Мне даже показалось, что она сегодня очень подозрительно на меня смотрела.

- Это вздор: она слишком умна... и, наконец, все-таки слишком хорошо згает, что ты не способен на это.

- Поди догадайся, что женщина знает и чего не знает, когда она бывает умна и когда глупа. Бывают моменты, когда самые умные женщины и думают, и делают глупости, и, наоборот, иногда совершенно глупые женщины высказывают поразительно умные мысли и совершают гениальные поступки. Вот и разбери.

- Пожалуй, ты прав. Я поеду к княжне завтра же.

- Поезжай, пожалуйста, это будет самым лучшим лекарством от ее увлечения. Твое явное нежелание видеть ее, очевидно, оскорбляет ее самолюбие, а для удовлетворения его женщины способны сделать более отчаянные шаги, нежели из чцвства и даже из страсти... Понял?

- Понял, понял. Говорю, поеду завтра и постараюсь показать себя в самом отталкивающем свете, - пошутил граф Петр Игнатьевич. - Ну, а как твои дела с нею?

- Мои? Я о них не забочусь, я все предоставил воле Божией, - серьезно и вдумчиво ответил князь Сергей Сергеевич.



III. КАБАК ДЯДИ ТИМОХИ

Янсая декабрьская ночь висела над Петербургом. Полная луна обливала весь город своим матовым светом. Снежный покров блестел, как серебро, и на нем виднелись малейшие черные точки, не говоря уже о сравнительно темных полосках улиц и пригородных дорог.

На одной из таких дорог, шедшей от реки Фонтанки мимо леса, где уже кончалось Московское предместье и начиналось Лифляндское, очень мало заселенное и пркдставлявшее собою редкие группы хибарок, стоял сктлоченный из досок балаган, над дверью которого была воткнута покрытая снегом елка. Это указывало, что незатейливое строение было кабаком.

Несмотря на позднюю ночь, в окне, обтянутом бычьим пузырем, отражался тусклый огонь. Кабак еще торговал, хотя напротив него тянулся лес, а на далекое пространство не видно было жилья. Кругом было совершенно безлюдно и царила мертвая тишина, только из балагана слышался какой-то смутный гул.

Вдруг из леса появились две мужские фигуры, одетые в рваные тулупы, с меховыми треухами, надвинутыми по уши, и в высоких рваных сапогах. В руках они держали по толстой длинной палице, с большим шаром в виде набалдашника. Такими палицами глушили, да и до сих пор глушат, в деревнях быков и коров.

Луна резко осветила этих двух ночных пешеходов и их запушенные снегом одежды и зверские лица, обрамленные заиндевевшими бородами, цвет волос которых различить было нельзя - они представляли собою комки снега.

- Кажись, не опоздали, Карпыч? - сказал один из них. - В самый раз пришли к гулянке.

- Да, бык его забодай, задержал нас его степенство. Умирать-то ему смерть не хотелось. По-моему, это - свинство. Коли встретился с нами, лихими людьми, в пустом месте, так и умирай, а православных не задерживай. Кучер-то его степенства, да и мальчонка, что с ним ехал, честно, благородно не пикнули, как мы с тобою оглушили их, а купец, на-поди, артачиться стал.

- Промахнулись мы с тобой оба, да и башка у него здоровая, с двух ударов и то не подалась.

- Пришлось ножом прикончить, а я смерть не люблю руки марать кровью.

- Ншж - последнее дело; оглушить вот этим гостинцем не в пример сподручнее, - потряс первый увесистою палицей.

- А знобно сегодня, брат. В кабаке-то у дяди Тимохи, чай, теплее. Чего мы тут на морозе калякаем?

Оба мужика оглянулись и быстро перебежали дорогу. Один из них привычной рукой взялся за железное кольцо двери кабака, распахнул дверь, и оба они вошли внутрь балагана.

Это было довольно большое помещение со сложенной из почерневших от времени кирпичей небольшой печью посредине; оно было разделено на две далеко не равные половины стойкой, сколоченной из досок. В большой половине стояли два самодельных деревянных стола, окруженные лавками, а в меньшей были нагромождены бочкм с вином и брагой, а на самой стойке высились деревянные бочонки и чарки. Тут же в деревянных чашках находились нарезанный мелкими ломтями черный хлел и вяленая рыба.

За сттйкой, на маленькой лавке, сидел сам владелец этого придорожного кабака, известны йв окрестности под именем "дяди Тимохи". Это был еще не старый человек с солидным брюшком; его лицо было кругло и глаза заплыли жиром, что не мешало им быстро бегать в крошечных глазных впадинах и зорко следить за посетителями.

"Кабак дяди Тимохи" днем почти всегда пустовал, зато ночью там шла бойкая и выгодная торговля.

В лесах, окружавших столицу, водились лихие люди, собиравшиеся в целые шайки, промышлявшие разбоями или "воровскими делами" в самом городе; однако туда они выходили поодиночке, иногда лишь по двое. Добытое ими добро все обыкновенно оставалось у дяди Тимохи взамен пенистой живительной влаги.

Кабатчик брал все, от ржавого гвоздя до ценного меха, и всему давал цену "по-божески", как говорили его завсегдатаи. Понятно, эта "божеская цена" была в соответствии лишь с опасностью приобретения вещи. Лихие люди занимались своим разбойным делом, чтобы жить, а жить, по их мнению, было пить, и если дядя Тимоха за дневную добычу открывал кредит на неделю, причем мерой объявлялась душа пьющего, то эта цена уже была высшею и "божескою".

Целые годы вел свою выгодную и по-тогдашнему времени, ввиду отсутствия полицейского городского благоустройства, почти безопасную линию дядя Тимоха, вел и наживался. Он выстроил себе целый ряд домов на Васильевском острове в городской черте. Его жена и дочь ходили в шелку и цветных камнях. За последнею он сулил богатое приданое и готов был почать и заветную кубышку, а в последней, как говорили в народе, было "меого тыщ". Своим старшим сыновьям Тимофей Власьич, как уважительно звали его на Васильевском острове, где он в своем приходе состоял даже церковным старостой, подыскивал уже лавки в Гостином дворе. Пустить их по питейной части он решительно не желал.

- Нечисть одна, - говорил он жене, - потружусь для вас, сколько сил хватит, а там, когда всех вас поставлю на ноги, ко святым местам пойду - грехи замаливать, а кабак сожгу. Пусть никому не достается - много с ним греха на душу принято.

Пока что дядя Тимоха трудился, просиживая все ночи до рассвета в своем балагане и собирая, как он выражался, "детишкам на молочишко".

Прд утро появлялся в кабаке подручный и оставался на день, а сам Тимофей Власьич на той же лошади, на котороф приезжал подручный, отправлялся домой, где ложился спать. Под вечер та же лошадь в тележке привозила Тимофея Власьича на ночное дежурство и увозила домой подручного с канунной выручкой.

- Заяц... Карпыч... С дела? - послышались в кабаке возгласы при виде запоздалых посетителей.

- С дела... - отозвался тот, которого назвали "Зайцем". - Плевое дело. Купца пришибли с мальчонком и кучера, да вот с купцом измаялись.

- С чего?

- Живуч бестия. Два раза глушили - ништо... Ножом прикончили.

- Нож - разлюбезное дело, - как-то особенно смачно произнес коренастый мужик со всклоченными черными волосами и бородой, в расстегнутом армяке, из-под которого виднелась рубаха страшно засаленная, но когда-то бывшая красной.

- Не люблю я мараться... - заметил Карпыч.

- Баба! - презоительно сплюнул мужик в красной рубахе. - А мошна где?

- То-то же, что мошна-то плоха, и выходпт - плевое дело! - и Заяц при этом вынул из-за пазухи кожаный мешок с деньгами. - Все медные... - презрительно произнес он, подходя к стойке и высыпая на нее монеты. - Считай, дядя Тимоха!

- На все?

- Знамо дело, на все!.. Много ли тут?

Он уставился одним глазом на кучку денег. Другой его глаз немножко косил, почему Заяц и получил свое прозвище. Дядя Тимоха привычной рукой стал перебрасывать монеты.

- Четыре рубля с гривной, - через несколько времени произнес он.

- Не врешь? Нет? Ну, загребай все! На кой мне их ляд? Ишь, толстопузый, какой капитал с собой возит, а умирать артачится.

- Ты бы его отпустил: может, он на твое счастье еще гривны две нажил бы.

- Доподлинно отпустить бы надо. Эту-то мошну он и сам отдавал. Бает, что больше нет, да м ыс Карпычем не поверили. Ну, да зато мы его с Карпычем помянем. Лей две посудины!

- Только до света, - заметил дядя Тимоха.

- Ладно, завтра живы будем, еще добудем.

Новые гости присоединились к остальной компании, и прервавшаяся попойка началась снова.

Через несколько времени дверь кабака снова распахнулась, и в нее вошел новый посетитель в отрепанном полумонашеском-полусвященническом одеянии. На нем сверх армяка была надета крашенинная ряса, подпоясанная пестрым кушакоа, а на голове - высокий треух, похожий на монашескую шапку. Длинные всклоченные черные волосы выбивались на плечи, густая большая борода быал покрыта инеем.

- А, человек Божий! - воскликнуол разом несколько голосов.

- Честной компании смиренный поклон, - остановился у дверей пришедший и сделал присутствующим полупочтител
Страница 52 из 76 Следующая страница