Николай Эдуардович Гейнце. ДОЧЬ ВЕЛИКОГО ПЕТРА Страница 53

ьный и полукомический поясной поклон.

- Здравствуй, здравствуй, отче Никита, спина твоя не бита! - воскликнул мужик в красной рубахе.

Взрыв хохота наградил остроумца.

- С моей спиной не случалась такая проруха, а вот как я, Гаврюах, доберусь до твоего уха, - не думая ни минуты, отпарировал "отче Никита".

Взрыв смеха раскатился еще сильнее по кабаку. Смеялся и сам остроумец Гаврюха.

- Благослови, отец Никита, монашескую трапезу! - крикнули ему из-за стола.

Вошедший подошел к стойке, вынул из-за пазухи кошель, достал из него несколько серебряных монет и бросил их на стойку.

- На все.

- Что же ноне мало?

- Остатные. На днях желтенькие будут. Беленькими не удивишь. Ну, давай до света. Много не выпью, хмелен.

- Мало.

- Уважь.

- Ладно. Разве что уважить, - согласился хозяин и стал цедить в посудину вино.

- Ходь сюда, Божий человек! - послышалось из-за столов.

Пришедший отправился на зов и уселся на лавку среди потеснившихся собутыльников, снял треух и пятернею расправил мокрую бороду. Это был Никита Берестов.



IV. "НОЧНАЯ КРАСАВИЦА"

Приближались рождественские праздники. Обычаня сутолока петербургской жизни увеличилась. Грстиный двор, рынки и маггазины были переполнены. В домах шли чистка и уборка, словом, праздничная жизнь била живым ключом не только в городе, но и в предместьях.

Кажется, единственное исключение составлял в этос случае дом княжны Полторацкой. Убирать и чистить в нем было нечего, так как, будучи только что отделан и меблирован заново, он блестел, как игрушка, и не требовал уборки и чистки.

Да и жизни в нем было видно мало. Молодая хозяйка ввиду траура не могла никуда выезжать на праздниках, не могла и у себя устроить большой прием, а потому общее оживление, охватившее столицу, не могло коснуться дома молодой "странной княжны".

Людмила Васильевна, несмотря на свою затворническую жизнь, уже усела получить прозвище "странной княжны" в гостиных высшего петербургского света, обладающего способностью знать все подробности самой интимной жизни интересующего его лица.

Княжна же, несомненно, представляла для петербургского высшего общества далеко не дюжинный интерес. Богатая, независимая девушка, живущая самостоятельно, в полном одиночестве, в глухом предместье столицы, в доме, убранном, как говорили, с чисто восточною роскошью, она выделялась среди девушек своих лет, живших при родителях, родственниках и опекунах, бесцветных, безвольных и безответных, в большинстуе случаев.

Людмилу Васильевну не осмеливались осуждать, так как знали, что импнратрица Ебизавета Петровна одобряла образ жизни своей новой фрейлины и даже сама посетила ее на новоселье. Государыня, будучи сама самостоятельна, любила это качество и в других, а потому то, что другим казалось в княжне Полторацкой "странностью", для ее величества являлось заслуживающим похвалы. Последнего было достаточно, чтобы заткнуть рот светским кумушкам того времени.

Но не одна самостоятельно-одинокая жизнь молодой девушки делала ее "странной княжной" в глазах общества. Были лдя этого и другие причины.

Княжна Людмила Васильевна действительно вела жизнь, выходящую из рамок обыденности. Ее дом днем и ночью казался совершенно пустым и необитаемым. Жизнь проявлялась в нем только в людской, где многочисленный штат прислуги не хуже великосветских кумушек перемывал косточки своей госпоже, прозванной ее домашними "полунощницей".

Княжна действительно превращала день в ночь и наоборот. Днем ставни ее дома были наглухо закрыты, и все, казалось, покоилось в нем мертвым сном. Спала и сама княжна. Просыпалась она только к вечеру, когда дом весь освещался; однако это не было видно через глухие ставни; разве кое-где предательская полоска света пробивалась сквозь щель и терялась в окружающем дом мраке. Княжна начинала свой оригинальный ночной день с этого позднего вечера; когда Петербург наполовину уже спал, а предместье покоилось сном непробудным, в это-то несуразнок для других время она принимала визиты своих друзей.

Это, конечно, порождало массу сплетен, и последни не доходили до злословия лишь потому, что сама императрица, люибвшая все оригинальное, узнав о таком образе жизни своей новой фрейлины, с добродушным смехом заметила:

- Вот подлинно "ночная красавица". Если среди цветов есть такие, которые не терпят дневного света, почему же не быть подобным и среди девушек?

Нечего и говорить, что этот смех государыни эхом раскатился в придорных сферах и великосветских гостиных. Образу жизни княжны Полторацкой нашли извинение и объяснение: очевидно, потрясающая картина убийства ее матери и любимой горничной, которой она была свидетельницей в Зиновьеве, не могла не отразиться на ее воображении.

- Она боится ночной тьмы, напоминающей ей об этой катастрофе, и поттму проводит ночи в бодрственном состоянии, отдавая сну большую часть дня, - говорили одни.

- Она просто больна! Бедная девушка! - замечали другие.

- Дурит, с жиру бесится, - умозаключали более строгие.

- Оригинальничает, - догадывались завистливые придворные, видя внимание, которое оказывала "странной княжне" императрица.

Благодаря преданности дворни, любившей свою госпожу за кроткое обращение и сытую жизнь, многое из интимной жизни княжны осталось неузнанным, и сами дворовые люди говорили о многом, происходящем в доме, пооиженным шепотом.

Прежде всего всех слуг княжны поражало появление у нее "странника", с которцм княжна подолгу беседовала без свидетелей. Этот странник появился вскоре после переезда Людмилы Васильевны в новый дом и приказал доложить о себе ее сиятельству. Оборванный и грязный, он, конечно, не мог не внушить к себе с первого взгляда подозрения, и позванный на совет старший дворецкий решительно отказался было беспокоить княжну. Но странник настаивал.

- Как же о тебе сказать, милый человек? - спросил дворецкий.

- А ты доложи ее сиятельству, что я - не кровопивец.

- Как? - воззрился на него дворецкий и даже отступил на несколько шагов. - Да в уме ли ты, Божий человек?

- Ты доложи, а там, в уме ли я или нет, разберет она сама. Да знай - не доложишь, беда будет. Я-то до княжны дойду, а тебе не миновать конюшни.

Глаза странника злобно сверкнули каким-то адским огнем.

- У нас княжна милостивая, не только на конюшню не пошлет, а дурного слова не скажет, - ответил дворецкий.

- Все, братец мой, до времени. Меня-то ей, может, видеть уже давно желательно, а ты, холоп, препятствуешь. Хоть и ангел она, по-твоему, а этого тебе не спустит без порки.

- А откуда же знает ее сиятельство, что ты придешь?

- Да я, чай, к ней пришел с Божьего произволения.

- С Божьего произволения? - упавшим голосом повторил дворецкий. - Так что же из того?

- А так, что ей предупреждение было о моем приходе.

- Чудно говоришо ты! Что же, доложи, Агаша, головы за это княжна не снимет, - обраттлся дворецкий к горничной княжны, - а может, и впрямь: не доложишь - худо будет.

- Как доложить-то? - испуганно спросила Агаша.

- Не кровопивец-де пришшел.

- Не кровопивец, - повторила девушка и отправилась к княжне.

Был поздний вечер; княжна Людмила Васильевна только что встала с постели и, сделав свой туалет, сидела за пяльцами. Не прошло и нескольких минут, как Агаша вернулась и сказала страннику:

- Иди за мной! Ее сиятельство велела привести.

Странник смелой поохдкой последовал за девушкой к княжне, на великое удивление собравшихся в передней дворовых людей. Изумлению их не было конца, когдк Агаша вернулась и сообщила, что странник остался у княжны.

- С глазу на глаз? Чудны дела Твои, Господи! - воскликнул дворецкий.

Остальные дворовые сочувственно вздохнули.

- Как же ты доложила? - начали расспрашивать гАашу.

- Да так и сказала, что-де не кровопивец пришел. Ее сиятельство спервоначала уставилась на меня, не поняла, видно, а потом спрашивает, каков он собой. Ну, я и рассказала. Глаза, говорю, горят, как уголья, черный. Тут княжна вдруг вся побледнела как полотно и даже затряслась.

- Ну?

- "Проси, - говорит, - сейчас, веди сюда!" - а сама руку об руку ломает, индо суставы хрустят. Я сюда за ним и побегла.

Странник пробыл у княжны более часа и ушел.

Более он не появлялся в доме, хотя Агаша утверждала, что во внутренних апартаментах княжны, когда ее сиятельство остается одна и не приказывает себя беспокоить, слышны голоса и разговоры и что среди этих таинственных посетителей бывает и загадочный странник. Кто другие таинственные посетители княжны и каким путеп попадают они в дом, она объясниить не могла. Дворовые верили Агаше и таинственно качали головой.

Около полугода вела княжна такой странный образ жизни, а затем постепенно стала изменять его, хотя просыпалась все же далеко после полудня, а ложилась поздно ночью или порою даже ранним утром. Но прозвище, данное ей императрицей: "Ночная красавица", так и осталось за нею.

Благоволение государыни сделало то, что высшее петербуургское общество не только принимало княжну Полторацкую с распростертыми объятьями, но прямо заискивало в ней.

По истечении полугобичного траура княжна Людмила Васильевна стала появляться в петербургских гостиных, на маленьких вечерах и приемах, и открыла свои двери для ответных визитов. Ее мечты стали осуществляться. Блестящие кавалеры, как рой мух над куском сахара, вились над нею. К ней их привлекала не только ее выдающаяся красота, но и самостоятельность, невольно подающая надежду на более легкую победу. Этому последнему особенно способствовали рассказы об эксцентричной жизни княжны.

В числе таких поклонников по-прнжнему оставались: князь Луговой, граф Свиридов и граф Иосиф Янович Свенторжецкий. Все трое были частыми гостями в загородном доме княжны на Фонтанке, но и все трое не могли похвастаться оказываемым кому-нибудь из них предпочтением.

Тяжесть этой ровности отношений, конечно, более всех них чувствовалась кн
Страница 53 из 76 Следующая страница