Холмскому - на Рузу.
Сын князя Оболенского-Стриги, Василий, с татарской конницей спешил к берегам Мечи, с самим же великим князем отправились прочие боярр, князья, вопводы и татарский царевич Данияр, сын Касимов. Кроме того, молодой князь Василий Михайлович Верейский, предводительствовавший своими дружинами, пошел окольными путями к новгородским границам.
Новгородцы, наскоро набрав войско из разных званий и состояний, выстуили против москвитян.
Войска встретились у самого Ильменя.
Завязалось жаркое дело.
Среди новгородцев было много новобранцев, а потому войско их не выдержало натиска дружин князя Холмского и боярина Федора Давыдовича и бежало.
Москвитяне победили, бросились вслед за беглецами. Началась страшная резня. Множество пленных новгородцев были трофеями победы. Им отрубили носы, уши, губы и искалеченных отпустили в Новгород, а отнятое оружие топили в Ильмене.
"Изменническим оружием мы не нуждаемся!" - говорили москвитяне. Такой же перевес оказался везде на стороне последних. Среди пленных были посадники, начальствовавшие над войском, воевода Казимир и сын Марфы, Дмитрий Исааков Борецкий.
Боярский сын Иван Замятин представил их всех великому князю, находившемуся в Яжелбицах, и вручил ему договорную грамоту с королем польским, эту законопреступную хартию - памятник новгородской измены. Ее нашли в обозе, перехваченном еще накануне битвы.
Некоторых из пленных казнили на месте, а других, скованных, отослали в Коломну.
Оставалась одна опора Новгорода - князь Василий Шуйский-Гребенка, но вскоре пришла весть, что он, разбитый и раненый, бежал в Холмогоры. Явившись с полей битв, обрызганные кровью и искалеченные воины произвели панику в городе - новгородцы спохватились. Им жутко стало и стыдно. Понадеялись на Литву, а литвины сами только вредили им: Михаил Оленькович бежал еще ранее битвы и по дороге разграбил Рузу. В Новгороде остался только советник Марфы, шляхтич Зверженовский, которого она скрывала в своем доме от народной ярости.
Уныло загудел, как бы застонал, вечевой колокол. Сошлись на вече сыны святой Софии с поникшими головами. Думали, гадали и, наконец, решили во чтобы то ни стало сопротивляться.
Повсюду наступил голод, появились недруги, продовольствия было взять неоткуда, так как все обозы перехватывали москвитяне. Воины новгородские с башен и бойниц валились мертвые грудами, да, кроме того, некто Упадыш, бывший до того времени верным слугою отечества, заколотил стенные огнеметы и этим довершиил бессилие новгородцев к защите.
Упадыша отыскали, отрубили ему голову и труп бросили в ров.
В то же время пришло в Новгород известие о казни именитых посадников и в числе их Дмитрия Борецкого. До тех пор никто из великих князей не решался покуситься на жизнь первостепенных бояр новгородских.
Архиепископ Феофил вразумил своих сограждан просить у грозного Иоанна и взялся сам ходатайствовать перед лицом его о прощении.
Новгородцы дали ему свое согласие и полную свободу действий при заключении мира, и он со свитою, в которой находился Назарий, отправился к великому князю.
Смиренно преклонило посольство перед ним свои головы и упросило смилостивиться над своим народом и поберечь свою отчину.
Порешили на том, чтобы внести в его казну 50 пудов серебра*, а затем платить ежегодно черную, или народную дань, возвратить ему прилегающие к Вологде земли, берега Пинеги, Мезени, Нелевючи, Выи, Песчальной Суры и Пильи горы. Эти места были уступлены Всаилию Темному, но после новгородцы снова отняли их. Архиепископов обязалисьь ставить в Москче, у гроба св. Петра-чудотворца, в доме Богтматери, не принимать врагов великого князя: князя Можайского, сыновей Шемяки и Василия Ярославича Боровского, отменить вечевые грамоты и обещались не издавать судных прав без утверждения и печати великого князя, и многое другое, и по обычаю целовали крест в уверение в исполнении ими всего обещанного. _______________
* 15 500 рублей.
Великий князь помирил со своей стороны новгородцев с псковитянами, и боярин Федор Давыдович, взяв на вече присягу, тем закончил дело.
Мир был заключен.
Марфа Борецкая скрылась в свои вотчины, но про нее великий князь не обмолвился ни словом в договорной грамоте, как бы презирая слабую жену.
Простился он с новгородцами приветливо и со славой возвратился в Москву.
В Новгороде наступила тишина и спокойствие.
Хотя он много потерял, но зато приобрел сильного защитника против других хищников.
За три года до приезда Назария в Москву великий князь посетил Новгород, был встречен с почестями и в особенности среди новгородских сановников отличил Назария.
Последний, действительно, честно и искренно служил своему отечеству и рукой и головой, но почти перед самым приездом великого князя был обойден своими согражданами, - его обошли посадничеством и избрали по проискам Борецкой какого-то литвина.
Назарий, беседуя с Иоанном, высказал ему свою обиду и открыл ему свое сердце.
- Я стерпел за себя, но не могу стерпеть за отечество, - заключил он свой рассказ, - так как чует мое сердце, Марфа снова завладеет новгородскими думами.
Иоанн предложил ему приехать к нему в Москву и от имени Новгорода назвать его государем, что означало бы полное подданничество.
Назарий попросил время на размышление.
Три долгих года обдумывал он этот роковой шаг - одним словом передать во власть Москвы свое отечество.
Сильно и часто за эти годы билось его сердце. Жаль было ему родины с обеих сторон, но что было делать? Лучше отдать своему, чем чужим!
Назарий решился прибыть в Москву.
XXVI. В доме князя Стриги-Оболенского
- Н, теперь мы одни, - сказал князь Оболенский, усаживая гостей своих в светлице на широких дубовых лавках, покрытых супонными настилками. - Поведай же мне, Назарий Евстигнеевич, так как мы с тобой считаемся кровными и недальними, - ты мне внучатый брат доводишься, - волею или неволею занесла вас лихая стужа к нам, вашим ворогам?
- Не знаю, брат, - отвечал Назарий, - как тебе на это ответить, тут все есть: и воля, и неволя.
- Да уразумел ли ты вопрос мой, на что он метит и о чем я речь веду?
- Как не уразуметь! А ты бы нас сперва напоил, накормил да спать уложил, а после бы и спрашивал: зачем-де вы, дальние птицы, прилетели на чужбину? Здесь не накормят вас пшеницей ярой, а с вас же последние перышки ощиплют, - заметил Захарий.
- И, ведомо, так - сказал улыбнувшись Оболенский. - Вы народ хитровой, сперва надо расплавить задушевные речи винцом горячим, а там они уж сами с языка польются.
Вскоре слуги уставили стол яствами и питиями и удалились.
- С тобой как с кровным, сердечным и старшим, - начал Назарий, машинально принимаясь за пищу, - хочу я вместе побеседоватб, чтобы раздумать думу крепкую и растосковать тоску тяжелую.
- Ты знаешь, брат, - отвечал Оболенский с дрожью в голосе, - я теперь сир и душой и телом, хозяйка давно уже покинула меня и если бы не сын - одна надежда - пуще бы зарвался я к ней, да уж и так, мнится мне, скоро я разочтусь с землей. Дни каждого человека сочтены в руке Божьей, а моих уж много, так говори же смело, в самую душу приму я все, в ней и замрет все.
- Потому-то я тебя и избрал, как образец честности. Дело такого рода, - заговорил Назарий, поставив на стол кубок и отодвинувшись от стола.
- Так говори же, не мешкай, и у меня кусок колом становится в горле, - вопросительно взглянул на него князь, положив на стол ложку.
- Начну тебе издалека, как взбаламутились земляки мои. Помнишь ли, что было лет за пяток перед сим? Подробно ты не знаешь, впрочем, как и почему все случилось...
- Да, я оставался тогда править Москяой вместе с братом великого князя, Андреем меньшим, а сын мой Василий направился отсюда с татарской конницей прямехонько на берега реки Мечи, - прервал его князь Иван.
- Не забудьте меня в присловьи, - сказал насытившийся Захарий, прислонясь спиной к стене, - а я немного прикорну.
Назарий начал свой рассказ. Он подробно передал князю Стриге-Оболенскому все то, что уже известно нашим читателям из предыдущих глав, и высказал ему свой уговор с великим князем и цель своегт приезда в Москву.
- Но где ты добыл себе этого чудака? Кто он таков? - вполголоса спросил Оболенский, указывая на Захария, который давно уже, сидя на лавке, раскачивался всем телом с полуразинутым ртом в приятном усыплении.
- Его подкупил наместник московский сопутствовать мне, он дьяк веча, чтоб в случае надобности, приложить и его руку в доказатлеьвтво новгородцам, что мы посланы от них. Происками своими он сумел достигнуть такого важного чина. С виду-то он хоть и прост, неказист, но хитер, как сатана, а богат, как хан.
Назарий замолчал и лишь после довольно продолжительного раздумья, не прерываемого деликатным хозяином, заговорил снова:
- Все готов я перенесть, даже отдать под топор повинную голову, если князь ваш не исполнит обещанных условий, но чем принять казнь Упадыша. Из любви к Новгороду поступил он так, чтобы спасти его и не дать повод разгромить его. Вот что выпытали у него перед смертью. А я подал голос против него... я открыл его измену!.. Живо помню я то время... как теперь гляжу я на эти седины, вдруг обагрившиеся алою кровью... А что тяжелей всего - с тех пор пропал без вести малолетний сын его... не призренный никем сирота. Должно, умер он с голода или с холода! Эта мысль душит, терзает меня!
Наступило снова унылое молчание.
Вдруг князь Иван произнес как бы вдохновенно:
- Ты на виновен!..
Точно пудовая тяжесть скатилась с души Назария, взгляд его просветлеь.
- Почему же ты считаешь меня белы ммежду черными?
- Потому что ты был только окутан черными пеленами, но, когда ангел Господень охраняющий всякого человека, внушил тебе оборвать таинственные сети, сплетенные рукою дьявола, ты вышел из них. И влас главы твоей не погибнет по слову Божию, без Его произволения. Сын же мученика Упадыша, если жив, то, поверрь, бережется также Отцом Небесным и призрен добрыми людьми. Судьба темна и мудрена. Может быть, ты найдешь его
Страница 18 из 42
Следующая страница
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 42]
