Николай Эдуардович Гейнце. НОВГОРОДСКАЯ ВОЛЬНИЦА Исторический роман из времен Иоанна III Страница 5

с своими удалыми удальцами! Если бы онтмнясь не отшатнулся бы он добывать добра в Ливонию, в замок Гельмст, попятил бы московскую дружину так, что некому было бы и до Москвы добежать. Он хоша и не словесен, да рука-то его речиста, что твой кистень. _______________

* Разбой.



- Краснобай ты, старинушка, но кривы уста твои, да нас-то по что изобидел ты? Чем мы не молодцы? Загуди тольк труба воинская, все побратаемся скинуть головы свои или вражеские, выменять на косную жизнь, на славную смерть! - воскликнули окружавшие старика.

- Все красно, ребятушки, да не так как солнце! - возразил он. - Прежде бывало, московские князья засылали к нам гонцов и велеречиво просили через них подмоги. Дмитрий Иоаннович не знал, как чествовать нас, когда на Куликовом поле четыредесять тысяч новгородцев отстаивали Русь пиотив поганой татарвы, хоть после и озлобился на нас, что мы въяве и без всякого отчета стали придерживаться своего самосуда, да делать нечего, из Москвы-то стало пепелище, так выжгли ее татары, что хоть шаром покати, не за что зацепиться; кой где только торчали верхи, да столбы, да стены обгорелые. Видно, понадобилось ему золото новгородское - подступил. Мы не прочь, выбирмй любое: деньги али битву. Взял первое, да и пошел отстраиваться, а к нам-то аттары никогда и ноги не заносили неприязненно. Соберем дань, пошлме в Москву, и разделывайся ей московский князь с ордой, как рассудит. Нынешний-то лих что-то, а то, бывало, указывали мы путь обратный и московской в литовской дружинам; вольница-то новгородская не очень робела и тех и других. Как послышим: поднимается на нас враг - и в ус не дуем; каждый новгородец накинет шапку молодецки на одно ухо, подопрется и ходит козырем; по нем хоть трава не расти, готов и на хана и на пана! Вам грозят, а на вече голосят: не спугнешь ножами, когда ножа не боимся. Впервые, что ли, нам слушать угрозы московские? Кассы наши полны, закроа тоже, да и железное снадобье отпущено. Что нам? Мы своих боярей имеем, нам свои гркмоты оставлены Ярославом Великим, ссылаемся на них, да на крепкие головы земляков своих - и с нами Бог, умрем за святую Софию.

- И вестимо! - подхватили слушатели. - Московский князь нас не поит, не кормит, а нас же обираеет: что ж нам менять головы на шапки. Званых гостей примем, а незваных проводим. Умрем за святую Софию!



VI. Чурчила

Гулко раскатились эти крики по площади и послужили как бы призывом для рослого и плечистого молодца. Он не вбежал, а скорее влетел в толпу.

Невысокая бархатная голубая шапка с золотым позументом по швам, с собольим околышем и серебряной кисточкой на тулье, была заломлена ухарски набок; короткий суконный кафтан с перетяжками, стянутый алым кушаком, и лосиная исподница виднелись на нем через широкий охабень, накинутый на богатырские плечи; белые голицы с выпушкой и кисой с костяной ручкой мотались у него на стальной цепочке с левого бока; черные быстрые глаза, несколько смуглое, но приятное открытое лицо, чуть оттененное нежным пухом бороды, стройный стан, легкая и смелая походка и приподнятая несколько кверху голова придавали ему мужественный и красивый вид.

- Чурчила! Чурчила! Отколе тебя Бог принес? Легок на помине!.. Ну, что, как живешь-можешь? - раздавались радостные приветствия в толпе.

- Да живется, братцы, как живется, а можется, как можется! - отвечал душа новгородских охотников*, снимая шапку и раскланиваясь на все стороны. _______________

* Охотниками прозывали молодцво, промышлявших набегами на сшседние земли.



- Где побывал, добрый молодец, что последним поспел на совет наш? - спросил его старик рассказчик.

- Земляки знают меня, - отвечал Чурчила, - на схватке я бываю не последним, а думу раздумывать, сознаюсь прямо, не моего ума дело, да и о чем?

- Знаю тебя, отъемная голова! - заметил старик. - В кого ты уродился, - дедовский в тебе норов. Таков был и Абакунов при Дмитрии Иоанновиче, пребводитель вольной шайки новгородской; он тоже всегда молчал, зато красно и убедительно говорил его меч-кладенец.

- Таперича надо и раздумать, - вставил один видный парень из толпы. - Скажи, Чурчила, на какую сторону более склоняется твое ретивое?

- Вестимо, к родине лежит, - твердо ответил он, - и за нее куда придется, в огонь или в воду, в гору или в пропасть, за кем бежать и кого встречать, - я всюду готов.

- А мы за тобой! - воскликнули окружающие. - Хватайся, ребята, за пмлку, кинем жребий, кому достанется быть его подручным...

- Постойте, не спешите, ваша речь впереди, - остановил их стаирк и, обратившись к Чурчиле, распрааил свою бороду и сказал с ударением. - Ты, правая рука новгородской дружины, смекни-ка, сколько соберется на твой клич, можно ли рискнуть так, что была не была? Понимаешь ты меня - к добру ли будет?

Чурчила молчал.

Старик пристально посмотрел на него и добавил:

- Ведомо ли тебе, что весть залетела недобрая в нашу стооону? Московская гроза, вишь, хочет разразиться над нами мечами и стрелами, достанется и на наш пай.

- Так вы об этом призадумались, об этом разболтали языком вечевого колокола? - вместо ответа, с презрительным равнодушием спросил Чурчила. - Я ходил в Чертову лощину, ломался там с медведем, захотелось к зиае новую шубу на плечи, али полость к пошевням, так мне недосужно было разбирать да прислушиваться: о чем перекоряются между собой степенные посадники.

- Подай, вишь, Москве на огнеметы* перелить наш колокол, да на сожженные законные грамоты наши, а после... _______________

* Пушки.



- Широко шагают, - вспыхнул Чурчила, прервав старика, - не видали мы их брата-супостата. Что нам вече - тинистое болото, в котором квакают лягушки, что им вздумается. За пригоршню золота да за десяток ядер отступятся от прав своих. Так что же вы, братцы, не рассудите до сих пор, - окинул он всех быстрым огневым ответным взглядом. - Мы-то что-ж? Пусть их звонят, и колоколом и языками... Нам то любо. Слышь, трезвонят. Вот так, качай во всю и припляснуть можно!.. Что уж давно звонили?.. А свыклись мы с этим раздольным голосом: так и подступает к сердцу смертная охота рвануться на целую ватагу, - а то ведь и мертвым стало не в чем позавидовать живым. Облежались мы до пролежней без всякого дела... Давайте же руки, братцы, жмите крепче, до слез. Пусть бояре хртроумничают, а мы затеем свое дело... Кто за мной?

- Мы все за тобой, удалой молодец! - закричал народ, - пойдем мечи острить!

Толпа с воинственным криком кинулась вслед за Чурчилой, почти бежавшим по площади.

- Прямой сокол, - заметил, глядя ему вслед старик, - ретивое у него доброе, горячо предан родине... Кабы в стадо его не мешались бы козлы да овцы паршивые, да кабы не щипала его молодецкое сердце зазнобушка, - он бы и сатану добыл, он бы и ему перехватил горло могучей рукой так же лнгко, как сдернул бы с нее широкую варежку.



VII. Вече

На вече, между тем, в обширной четырехугольной храмине, за невысоким, но длинным столом, покрытым парчовой скатертью с золотыми кистями и бахромой, сидели: князь Гребенка-Шуйский, тысяцкий, посадники и бояре, а за другим - гости, житые и прожитые людм.

На столах были накиданы развернутые столбцы законов, договорных и разных крестоцеловальных грамоо. Не всех желающих видеть это собрание, слышать совещание допускали внутрь веча, так как там уже и без того было тесно.

Два копейщика с секирами в руках охраняли двери, около которых на дворе и на площади, как мы уже видели, толпилось громадное количество народа.

Князи Василий Шуйский-Гребенка с тысяцким Есиповым, в бархатных кожухах с серебряными застежками, сидели на почетном месте в середине стола, возле них по обе стороны помещались посадники Фома, Кирилл и другие.

Марфа, важно раскинувшись на скамье с задком, в дорогом кокошнике, горящем алмазамм и другими драгоценными камнями, в штофном струистом сарафане, в богатых запястьях и в длинных жемчужных серьгах, с головой полуприкрытой шелковым с золотой оторочкой покрывалом, сидела по правую сторону между бояр; рядом с ней помещалась Настасья Иваноуна, в парчовом повойнике, тоже украшенном самоцветными камнями, в покрывале, шитом золотом по червачному атласу, и в сарафане, опушенном голуббой камкой. Сзади них стоял Болеслав Зверженовский, в темно-гвоздичном полукафтане, обложенном серебряной нитью.

Вокруг них толпился народ, успевший проникнтуь в храмину. Подьячий Родька Косой, как кликали его бояре, чинно стоял в углу первого стола и по мере надобности раскапывал столбцы и, сыскав нужное, прочитывал вслух всему собранию написанное. Давно уже шел спор о "черной, или народной, дани". Миром положено было собрать двойную и умилостивить ею великого князя. Такого мнения было большинство голосов.

Возражать встала Марфа Борецкая.

- Честные бояре и посадники! - сказала она. - Думаете ли вы эти или чем другим, даже кровью наших граждан, залить ярость ненасытного? Ему хочется самосуда, а этой беды руками не разведешь, особенно не вооруженными.

- Этого мы и в уме не хотим держать! - прервал ее Василий Шуйский, ее личный враг, но и вероый сын своей родины. - Разве его меч не налегал уже на наши стены и тела? Я подаю свой голос против этого, так как служу отечеству.

- Он не сллужит, а подслуживает! - шепнул Марфе Зверженовский.

Последнюю обдало, как варом, несогласие сие с ней Шуйского.

- Князь, - воскликнула та, сверкнув глазами. - К чему же и на что употребляешь ты свое мужество и ум? Враг не за плечами, а за горами, а ты уже помышляешь о подданстве.

Князь Василий в свою очередь распалился гневом, заметя ее сношение с Зверженовским.

- Мы верили тебе, боярыня, да проверились, - заговорил он .- И тогда литвины сидели на вече чурбанами и делали один раздор! Я сам готов отрубить себе руку, если она довременно подпишет мир с Иоанном и в чем-либо уронит честь Новгорода, но теперь нам грозит явная гибель... Коли хочешь, натыкайся на меч сама и со своими клевретами.

- Но и самосуда мы не потерпим! Сколько веков славится Новгород могуществом своим и каким же ярким пятном позора заклеймим мы его и себя, когда без битвы уступим чужестранным пришельцам т
Страница 5 из 42 Следующая страница