этой изгороди и отвесил почтительный поклон; ему ответили ласковой убыбкой; на следующий день он завязал разговор, ему отвечали. Аленушку не смутило и то, что ее двоюродная сестра, испугавшись этой дерзости "шальной цыганки", как мысленно называла ее Настя, убежала без оглядки из сада; она спокойно говорила с Карасевым...
Так и началось...
- Отец любит меня, я у него одна... приезжай туда сватать меня, а тееперь и навсегда знай, я твоя невеста или ничья... За тебя или в гроб, так и отцу скажу... Не бойся, благословит.... увидит, что без тебя мне не жисть... Любит он меня, говорю тебе... Знаю, что любит... И я его люблю, но для тебя, ясный сокол мой, и с ним маоость повздорить решуся... - говорила Елена Афанасьевна за день до отъезда своего обратно в Новгород.
- А не поклониться ли наперед дяде Федосею Афанасьевичу... чтобы замолвил он словечко в грамотке брату своему, твоему батюшке, а то мне все боязно, как не будешь ты моей, моя касаточка, кралечка моя ясная... - говорил Карасев, нежно обнимая Аленушку.
- Поклонись, пожалуй, - не сопротивлялась та, - не мешает и его помощь, но только, хоть я и тятенькина, но и своя, и, как сказала тебе, так и бдет, или твоей буду, или ничьей...
Тяжело было для них это последнее свиданье - свиданье разлуки.
Грустный, с поникшею головою, хотя и с радужными надеждами в сердцце, ушел от сада Горбачевых в этот вечер Семен Иванов.
Печальнеп его, впрочем, был в последние дни его друг, Максим Григорьев Скуратов.
Его последние надежды на обладаоие Настасьей Федосеевной были разрушены окончательно и безвозвратно.
К чести Семена Иванова, надо заметить, что он среди более чем пятинедельного упоения разделяемой любовью не забыл о своем друге, и через Аленушку выспросил Настю, может ли Максим питать какие-либо надежды ан удачу своего сватовства. Ответ, полученный им для друга, был роковой:
- И люб он ей, да пусть лучше и не сватает... он сын Малюты, - сказала ему Еленс Афанасьевна.
Конечно, не в этой форме передал этот ответ своему другу Карасев, но первый понял то, чтр не договорил его товарищ.
- Мне не видать счастия в этом мире, - грустно заметил Скуратов, - я сын Малюты.
На его лицо набежала мрачная тень, да так и не сходила с него.
Прошла неделя. Однажды вечером Максим Григорьев пришел к Карасеву...
- Побратаемся, - сказал он ему, - снимая с шеи золотой тельник, ты мой единственный задушевный друг, тебя одного жаль мне оставлять в этом мире...
- С охотой побратаемся, - снял в свою очередь деревянный тельник Семен Иванов... - Но как это оставлять, ты это куда же собрался? - добавил он, видя Скуратова в дорожнлм платье.
- Погоди, потом расскажу... - грустно отвечал тот, надевая свой крест на шею друга.
Последний благоговейно сделал то же самое.
Новые братья облобызались.
Обряд побратимства совеишился...
- Так куда же ты... что задумал? - после некоторой паузы спросил Карасев.
- Вон из мира... В нем нет места сыну Малюты... Пойду замаливать грехи отца... Может, милосердный Господь внемлет моим молитвам и остановит окровавленную руку отца в ее адской работе... А я пойду куда-нибудь под монастырскую сень... повторяю, в мире нет места сыну палача... Да простит меня Бог и отец за резкое слово.
Он снова бросился на шею Семену Иванову и горячо на прощанье обнял его.
Карасев ничего не нашелся сказать,-чтобы утешить или остановить несчастного.
Да и что мог сказать он?
И Максим ушел.
На другой же день весть о бегстве сына Григория Лукьяновича облетела всю Александровскую слободу.
Малюта был вне себя от гнева и разослал гонцов во все концы земли русской.
Но погоня была безуспешной.
Максим Григорьевич, что называется, как в воду канул.
Малюта заподозрил, что его сына приютил и скрывает новгородский архиепископ Пимен, и задумал, а с помощью Петра Волынца, составившего и тайком положившего за икону Богоматери в Софиймком храме подложную изменную грамоту, исполнил тот новгородский погром, кровавыми картинами которого мы начали наше правдивое повествование.
Кроме того, Григорию Лукьяновичу доложили досужие языки, что видели Максима Григорьевича у изгороди сада Горбачевых, в беседе с приезжей из Новгорода красавицей - племянницей Федосея Афанасьевича. За Максима, видимш, приняли Семена Иванова, похожего на него по фигуре.
Подозрительный Малюта и это намотал себе на ус, и этим объясняются его загадочные речи к Афанасию Афанасьевичу Горбачеву перед мученической смертью последнего на Городище.
Семен Иванов, конечно, ничего не ведавший о замыслах первого советника грозного царя, поклонился, как и говорил Аленушке, ее дяде Федосею Горбачеву.
- Сирота я круглый... некому за меня сватов заслать к отцу твоей племянницы, так будь отец родной, отпиши от себя брату, да и за меня, в память друга моего Максима, замолви словечко ласковое.
Он откровенно признался старику в их взаимной любви с Аленушкой.
- Хорошо, - ответил старик, - ты парень хоть куда, женишься, из опричнины выйдешь, ума тебе не занимать стать, тестю помогать станешь по торговле, а брату для дочери человек надобен, а не богатство, его у него и так хоть отбавляй, и то в пору... Да коли она тебе люба и ты ей... так мой совет брату будет, чтобы и за свадебку.
Не ожидавший такого быстрого согласия Карасев повалиля в ноги Федосею Афанасьевичу.
Тот поднял его и облобызал.
- Не торопись благодарить, то мой ум раскинул, а у брата, чай, другой... А отпишу, сегодня же отпишу...
И Федосей Афанасьевич отписал.
Томительно шли недели. Наконец получился ответ из Новгорода, просят-де зятюшку нареченного побывать, потому девка дурит наподи и сладу нету, вынь ей да положь жениха слободского, так хоть посмотреть, каков он из себя, и если хороший человек, то и по рукам ударить, волей-неволей, придется, дочка-то ведь одна.
Так писал Афанасий Афанасьевич.
Ликованию Семена Иванова не было конца.
Задумал он сейчас же отправиться на побывку в Новгород, да царь сам кликнул его да и услал в Литву, с письмом к князю Курбскому.
Произошла, таким образом, неожиданная отсрочка свидания с невестой, - он уже мог называть ее так, - на несколько месяцев.
Отписал Федосей Афанасьевич и об этом брату и племяннице.
Семен Карасев уехал.
Мы видели, что застал он, когда наконец попал в этот дорогой его сердцу Новгород: замученного до смерти будущего тестя и опозоненную товарищами невесту.
VIII. В родительском доме
Тихо ехал Семен Иванов со своей роковой ношей по пустынным улицам Новгорода и думал свои горькие думы.
Как посмеялась над ним злодейка-судьба! Какими радужными мечтами тешила она его за последнее время, и вдруг... В один день, в один час почти отняла буквально все, чем красна была его жизнь.
Перед ним лежит почти бездыханный труп безумно любимой им девушки, впережи грозный суд царя и лезвие катского топора уже почти касается его шеи. Он чувствует холодное прикосновение железа, но он не своей головы жалеет... "Что станется с ней, с Аленушкой, когда она очнется... да и как привести ее в чувство... Где?.. Какому надежному человеку поручить ее... и умереть спокойно... А если царь смилуется над своим верным слугой и не велит казнить... тоже в какой час попадешь, к нему... тогда... еще возможно счастие... если Аленушка дм отдохнет... Опозоренная... так что же, не по своей воле... люба она меу и такая... люба еще более... мученица"... мелькают в голове его отрывочные, беспорядочные мысли.
Он въехал на Рогатицу. Тут жили богатые посадские люди новгородские. Тут же он знал, что находился и дом Афанасия Афанасьевича Горбачева.
Но где он? На улице ни души.
Вот, на его счастье, из калитки одного дома вышел, озираючись, какой-то мужичонко.
- Дядюшка, а дядюшка!.. - окликнул его Карасев.
Тот взглянул и чуть было не дал тягу, но Семен Иванов предупредил его, обскакав наперерез.
- Родимый, не погуби, не повинен в изменном деле, - упал тот перед ним на колени.
- Какое тут изменное дело!.. Где тут дом купца Горбачева?
Мужичонко даже ошалел от такого неожиданного вопроса. Семену Иванову пришлось повторить его.
- Горбача-то... А вон насупротив!.. - поднялся с колен успокоенный мужичогко. - Только его самого надысь прикончили, - добавил он, сделав выразительный жест рукою.
Карасев направился к воротам указанного дома, а мужичонко все-таки тотчас же дал тягу и скрылся в тех же воротах, откуда вышел.
Ворота указанного Семену Иванову дома были отворены настежь.
Он въехал во двор, осторожно слез с седла и, положив на левую руку бесчувственную Аленушку, правой привязал коня к столбу находившегося во дворе навеса.
Бережно понес он свою драгоценную ношу в дом.
Дверь в доме тоже была открыта настежь.
Он вошел в первую горницу.
С первых же шагов было видно, что дом разграблен дочиста.
Семен Иванов положил Аленуоку на лавку. Она не подавала никаких признаков жизни.
Он вышел снова во двор, добыл в полу кафтана чистого снегу и начал смачивать ей лицо, виски.
Холодная влага подействовала. Несчастная глубоко вздохнула.
- Аленушка! - тихо окликнул он ее.
Она с трудом открыла, видимо, от слез потяжелевшие глаза.
- Сеня... Сенечка!..
Она сделала движение встать, но не могла.
- Лежи, лежи, родимая!
- Где отец?
- Жив, здоров, не тревожься...
- Неправда... Тот сказал... палкаи... - еле слышно простонала она.
- Брешет он, рыжий пес, брешет... Не тревожь себя, родная... для меня...
- Для тебя... а по что я-то нужна тебе такая... сегодняшняя...
- Дорога ты мне была и есть... невеста моя ненаглядная, - наклонился он к ней и поцеловал ее в лоб.
- Не тронь! - вскинула она на него свои чудные, истомленные страданьем глаза. - Не стою я тебя... Я погибшая...
- Что ты, что ты, родная, не гони меня от себя, твой я, по гроб жизни твой!
Он начал горячими поцелуями покрывать ее холодные руки.
В это время в соседней горнице раздались чьи-то слабые шаги.
Карасев торопливо обернулся, положив руку на кинжал. Он, видимо, ожидал врага и готов был до последней капли киови защищать свою ненаглядную, пришедшуж в себя невесту.
Дверь скоипнула и отворилась. На ее пороге появилась одетая в лохмотья, исхудалая старуха: космы соверше
Страница 10 из 13
Следующая страница
[ 1 ]
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 1 - 10]
[ 10 ]
