нно седых волос выбивались из-под сбившегося на бок повойника.
Пересохшие губы были искажены как бы от невыносимого внутреннего страдания, глаза дико горели каким-то неестественным блеском.
Женщина протянула вперед свои почти голые, костлявые руки.
Семен Иванов снял руку с кинжала и как-то невольно отступил назад перед этим страшным видением.
- Ты здесь, душегубец... опять! - прохрипела старуха.
- Кто это? - почти в паническом страхе произнес Карасев.
Елена Афанасьевна сделала усилие и присела на лавке.
- Агафьюшка! - тихо проговорила она.
Старуха действительно была Агафья Тихоновна. Семен Иванов не узнал ее, хотя несколько раз видел ее в Александровской слободе. До того изменили ее последние пережитые дни, во время которых она была свидетельницей наглого надругания над ее дитятком - Аленушкой, которую она не считала уже в живых, и мученической смерти ее хозяина и благодетеля, Афанасия Афанасьевича, там, на Городище, где была и она.
Ум старухи не выдержал - он помутился.
Услыхав возглас Аленушки, Карасев пришел в себя и сделал шаг на встречу старухе.
- Какой же я душегуб, Агафья Тихоновна, я жених Елены Афанасьевны... Разве вы меня запамятовали?.. В слободе еще встречалися.
- Жених!.. - своим перекошенным ртом засмеялась старуха... - У ней один теперь жених... Христос...
Костлявой рукой своец она указала сперва на Аленушку, а затем на небо.
Елена Афанасьевна, присолнившись к стене, неподвижно сидела и с ккким-то инстинктивным испугом переводила свои полузакрятые от слабости глаза с няньки на Карасева и обратно.
- Что вы, Агафья Тихоновна, заживо-то ее хороните, лучше проводите в опочивальню, да в постель уложите, ей отдохнуть, а мне к царю спешить надо, дело есть важное, - заметил Семен Иванов.
- Иди, иди к царю, он такой же, как ты, душегуб и кровопийца! - вскрикнулк старуха, и, быстро бросившись вперед, встала мезду ним и Еленой Афанасьевной.
Он было сделал шаг, чтобы устранить ее, но она приняла угргжающую позу.
- Не подходи, не подпущу к моему дитятке! Прочь... без тебя управимся, не мужское это дело!..
Карасев колебался. Ему вдруг почеум-то стало страшно оставить Аленушку в этом полуразоренном дом, с глазу на глаз со страшной старухой, говорящей какие-то нескладные речи.
Агафья Тихоновна, казалось, поняла его колебания.
- Иди же, говорю тебе, дай отдохнуть ей, я ее в постель уложу, не в опочивальню же ее мне пустить тебя прикажешь, не раздевать же мне ее при тебе, и так уж она много сраму натерпелася! - начала она уж более спокойным голосом и глаза ее потускнели и глядели на Карасева простым, добрым взглядом.
Это его успокоило, а намек на то, что, быть может, он считает теперь возможным относиться к Аленашке с неуважением, до боли уязвил его сердце.
- Так я пойду, а ты, Агафья Тихоновна, не расстраивай ее речами вздорными, мгжет, я скоро удосужусь назад, мигом оборочусь, а если, неровен час, задержусь, то успокой меня, что скроешь ее от ворогов...
- Будь покоен, добрый молодец, скрою так, что никому не найти ее, сызмальства ее выходила, чай, она мне все равно, что родная... Иди, иди себе с Богом, по делу али по досужеству, тебе об этом лучше знать...
- Какой там по досужеству, матушка Агафья Тихоновна, иду я на суд грозного царя, за то, что побил его опричников-охальников; не стерпело сердце молодецкое, видя их безобразия... Велит ли мне государь голову рубить али помилует, все в руке Божией, все в сердце царевом... как знать... Коли помилует, мигом оберну сюда; нонешний день уж здесь подождите меня... А завтра с Богом, в слободу, к Федосею Афанасьевичу... авось как-нибудь стороной из города выберетесь... сбереги ее и сохрани мне ее душу ангельскую, - низко, почти в ноги поклонился старухе Семен Иванов.
- Иди, иди, будь спокоен, сберегу... ее душеньку... ах, сберегу! - загадочным тоном произнесла сраруха.
Взволнованный Карасев не заметил этого тона и, взглянув в последний раз на Алену Афанасьевну, ласково смотревшую на него, и поклонившись в пояс обеим женщинам, вышел.
Отвязав во дворе своего коня, он вскочил на седло и быстро выехал за ворота, но вдруг остановился, снова соскочил наземь и, держа коня за повод, бережно притворил ворота, и только тогда снова вскочил в седло и поехал тихо по той же дороге, по какой ехал сюда, стараясь заметить местность и дома.
Тихая езда, впрочем, была ему необходима и пт другим причинам: он хотел собраться с мыслями, хотел успокопться от пережитых, такой массой нахлынувших на него страданий, чтобы со светлым умом предстать пред царские очи и держать прямой ответ царю за свои поступки на Волховском мосту.
Он хорошо знал, что Малюта уже давно опередил его, забежал к Иоанну и успел непременно представить поступоу его, Карасева, в нужном ему свете.
Семен Иванов, зная, что Григорий Лукьянович недолюбливает его с момента его слычайного повышения самим царем, что он не раз нашептывал на него самому Иоанну, что де "Карась колдовством взял, а не удалью, медведям глаза отводил и живой из лап их выскользнул единственно чарами дьявола", а не искусством и беззаветной храбростью, но, к счастью для Карасева, Малюта со своим поклепом не попадал к царю в благоприятную минуту.
Со времени же бегства Максима Григорьева, Григорий Лукьянович, зная о дружбе сыпа с Карасем, положительно стал ненавидеть последнего, подозревая его в пособничестве побегу сына.
Все это хорошо сознавал молодой стремянной царский, и все это ничего не предвещало ему доброго. Думалось ему, что хотт и любимец он Иоанна, а несдобровать ему за своевольную расправу с опричниками, не сносить ему своей буйной головушки.
А тут еще думы об отвеет царю, ответе, от которого зависела буквально его жизнь, то и дело путались с мыслями об оставленной им любимой девушке, как-то за ней присмотрит старуха, даст ли ей покой она, чтобы могла подкрепиться сном живительным да расправить на постели мягкой свои усталые косточки?
"Только бы ей поправиться, да в слободу пробраться, дядя в обиду не даст... царь его, старика, жалует", - думал Карасев не будучи в состоянии подумать о себе, даже перед лицом почти неминуемой смерти.
- Будь что будет! - решил он, осаживая коня у крыльца царского дома.
IX. Пред лицом царя
Слух о происшествии на Волховском мосту достиг уже давно царского дома и вызвал на крыльцо толпу любопытных, с нетерпением ожидавших смельчака, решившегося заступиться за казненных по царскому повелению новгородцев.
Ожидание продолжалось уже очень долго, и иные стали сомневаться, сдержит ли дерзкий храбрец свое слово и явится ли сам перед ясныео чи грозного царя.
- Задал, верно, тяг, подобру-поздорову... - замечали некоторые.
- Вестимо, не дурак, самому на плаху голову класть!.. - соглашались другие.
В числе ожидавших был и молодой Борис Годунов.
В момент, когда напряжение ожидания достигло своего апогея, на улице, где находился царский дом, показался всадник, осадивший своего коня у самого крыльца.
Это был Семен Иванов Карасев.
Годунов с первого взгляда узнл стремянного, медвежьего плясуна, и любопытство, в связи с расчетоп, заставило царского любимца-подитика заговорить с учинившим побоище.
Хитоый Борис выслушал дело и пошел в хоромы, тут же решив помочь виноватому, который не думал запираться и просить пощады. Это было выгодно для цели, у него уже обдуманной: низвергнуть Малюту, открыв глаза царю на злодейства, совершаемые его именем.
Воротиться к царевичу, настроить его явиться к отцу-государю с предложением выслушат ьлично преступника, было для Бориса Федоровича делом не трудным и не долгим.
Григорий Лукьянович, хотя, как и думал Семен Иванов, заранее забежал к царю, но не вдруг решился прямо сказать ему о бое опричников на Волховском мосту, пдоготовляя издалека царя и намекнув ему о сумасшествии стремянного Карася, который будто бы не помнил за что поколол заигравших с ним товарищей, поддразнивших его медвежьею пляскою.
Все шло как пом аслу...
Иоанн Васильевич сочувственно принял известие о болезни своего верного слуги, лишь по свойственной ема подозрительности заметив:
- Разыскать, не было ли зла тут, не опоили ли его понасердку!
- Разузнаем, государь... Все разузнаем, а теперь нужно убрать малого в надежное место... не то бы дурного чего не учинил над собою...
Вдруг в царскую опочивальню вошел сильно взволнованный царевич Иван и прямо заговорид:
- Государь-батюшка, на Волховском мосту смута... Стремянной твой, Карась, побил опричников, обнажив меч, и напав на товарищей...
- Это дело, Ваня, Малюта не так докладывает... Карась-то с ума сбрел... Не помнит ничего и понятия не имеет совсем... Поколол зубоскалов... Смеяться, вишь, да дразнить его вздумали...
- Малюта, государь, ошибается... Карась в полной паммяти и в учиненном художестве не запирается... приносит полное покаяние.
- Просветление, что ли, на малого нашло?.. Повидать бы нам его надо постараться...
- Не просветление, государь-батюшка, а полное осознание... Карась сам приехал к тебе с повинною, у крыльца стоит, дожидается... Говорит все ясно и отчетливо, сам изволишь убедиться, коли повелишь ввести его.
- Коли здесь он и может все понимать, ввести...
- Ввести Карася, Борис! - крикнул поспешно царевич, чтобы предупредить Малюту, потерявшегося от раскрытия его лжи.
Через несколько минут растворилист двери и Семен Иванов вошел с поникнутою головою.
- Виноват, великий государь! - начал он, преклонив колена. - Побил я грабителей и разбойников, не признав в них слуг твоих, когда сказали они, что доподлинно губить вели безвинных женщин, вместе с невестой моей Еленой Горбачевой. Вины за этими женщинами быть не может, а слуги твои - не иродовы избиватели младенцев. Меча, которым убил я извергов, не отдал я без твоей державной воли. Казни меня виноватого, защити только остальных безвинных... На защиту невесты, которую любил я больше жизни, поднял я меч свой. Виновен ли я, рассудить правота твоя. Пощады не прошу, прошу справедливости... но тебе только, великий государь, поверю, коли сам скажешь мне, что с ведома твоего топят народ что ни день, с детями...
- Поднявшие меч мечом и погибнуть должны!.. - отозвался царь, выслушав признание Карасева. - Ты бы должен помнить это и не быть мстителем, - добавил он грустно.
- Голова моя перед тобо
Страница 11 из 13
Следующая страница
[ 1 ]
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 13]
