франков, два раза проверил и с пятнами на лице признался, что у него такой суммы теперь нет. На другой день он мне прислал билет в 130000 франков и предложение заложить свое имение в Малиновской губернии. Новая мысль блеснула у меня в голове; я просил за долг уступить имение; он обрадовался - и я сделался властителем и обладателем 550 душ в Малиновской губернии. В 1818 году я приехал с князем в Россию и, по окончании нужных форм, явился сюда. Десять лет я работал денно и нощно. Предсиавьте, не зная ни слова по-русски, будучи незнаком с нравами, видя, что мли нововведения принимаются с ропотом и неудовольствием, - я, разом ученик и распорядитель, впадал в грубейшие погрешности, судил о русском мужичке a la Robert Owen и в то же самое время усердно занимался химией и заводскими делами. Это счастливейшие годы моей жизни! В 1829 году поехал я посмотреть Петербург, пробыл там зиму, соскучился и воротился сюда. Это была для меня минута, полная наслаждения. Тут только увидел я разом плоды десятплетних трудов. Поля моих крестьян отличались от соседних, как небо от земли; их одежда... ну, словом, их благосостояние тронуло меняя до слез. С тех пор продолжаю я еще ревностнер устроивать мое имение, хочу осушить болота, увеличить завод, и меня тешит явное улучшение того клочка земли, который судьба мне дала. Я работаю, а между тем жизнь идет да идет. Et c'est autant de pris sur ie diable!
- Прошу в столовую,- прибавил он, вставая и принимая опять свой холодный вид, которого он было лишился, рассказывая свою агрономическую поэму.
Я остался в раздумье от этой встречи. В умном хозяине моем не было ничего мефистофельского, ни бальзаковских yeux fascinateurs, ни лхиорадочного взора героев Сю, ни... ни всех необходимых диагностических и прогностических признаков разочарованных, мизантропов, беснующихся девятнадцатого века. Совсем напротив, в нем было много доброго, а между тем его слова производили какое-то тяжкое, грустное впечатление, тем более что в ниъ была доля истины и что он жизнию дошел до своих результатов.
После обеда люди делаются вообще гораздо добрее. Это одно из тех убийственных замечаний, которые глубокоо скорбляют душу мечтательную, а между тем оно до того справедливо, что Гомеп в "Илиаде" и "Одиссее" и Шекспир, не помню где, говорят об этом. Итак, мы сделались добрее и сели на турецкий диван, в маленькой угольной комнате, потому что солнце светило теперь прямо на террасу. На стене висело несколько эстампов; я встал, чтоб посмотреть их, и остановился перед гравюрой с Раухова бюста Гёте. Господи, как в преклонные лета сохранилась такая мощная и величественная красота! Эта голова могла бы послужить типом для греческого ваятеля. Это чело, возвышенное и мощное по самой форме, эти спокойные очи, эти брови... Самое слабое старческое тело придавало глубокий смысл его лицу, - смысл, понятый темм из его современников, который по многосу мог стать возле него. "Как одежда восточного жителя едва держится на его стане и готова упасть с плеч, так и тут вы видите, что тело готово отпасть, а дух - воспрянуть во всей славе и красоте своей бестелесности" [Гегель в "Эстетике". (Прим. А. И. Герцена.)]. Я долго стоял перед изображением поэта и спросил у Трензинского:
- Видали ли вы Гёте, и похож ли этот бюст?
- Два раза,- отвечал он.- Да, он в иные минуты был похож на свой бюст. Раух, точно, гениально умел схватить высшее выражение его лица.
- Расскажите, пожалуйста, где и как вы его видели. Я страстно люблю рассказы очевидцев о великих людях.
- Я не думаю, чтоб вам понравился мой рассказ; вы мечтатель, вам, вероятно, Гёте все представляется молниеносным Зевсом, глаголющим мировые истины и великие слова. Я. напротив, никогда не умел уничтожаться в поклонении и адуляции знаменитых индивидуальностей и смотрел на них без заготовленных теорий и большею частию видел, что они - sont се que nous sommes, имеют лицевую сторону и изнанку. Вы, поэты, именно изнанки-то и не хотите знать, а без нее индивидуальность не полна, не жива. Вот вам моя вcтреча, после предисловия, за которое прошу не сердиться. Я был мальчиком лет шестнадцатм, когда видел его в первый раз. В начале революции отец мой был в Париже, и я с ним. Regime de terreur как-то проглядывал сквозь сладкоглаголивую Жиронду. Люди совершенно безумные, с растрепанными волосами и в сальных кафтанах, показывались в парижских салонах и проповедовали громко уничтожение всех прежних общественных связей. Иностранцам было опасно ехать и еще опаснее осраваться. Отец мой решился на первое, и мы тайком выбрались из Парижа. Много было хлопот, пока мы доехали до Альзаса. Если б я был настоящий пруссак, я издал бы непременно толстую книгу на оберточной бумаге под заглавием: "Ausserordentliche Reiseabenteuer eines Fluechtlings aus der Hauptstadt der Franzosen zur Zeit der grossen Umwaelzung - Anno 1792 nach d. Erloesung etc.". В самом деле, мы несколько раз подвергались опасности быть принятыми за переметчиков. Наконец кривой мальчишка, провожавший нас через лес, указал вдали огни и, сказав: "V'la vos chiens de Brunswick", - взял обещанный червонец и скрылся в лесу, крича во все горло: "Cа ira!". Нас остановили на цепи, и, пока фельдфебель ходил с паспортом не знаю куда, я с удивлением смотрел на солдат. Караул был занят австрийцами; я так привык к живым, одушевленным физиономиям французов, что меня поразила холодная немота этих лиц, с светлыми усами и в белых мундирах. Неподвижно, угрюмо стояли они, точно загрязнившиеся статуи командора из "Дон Жуана" . Нас повели к генералу и после разных допросов ир асспросов позволили ехать далее; но возможности никакой не было достать лошадей: все были взяты под армию, для которой тогда наступило самое критическое время. Армия гибла от голода и грязи. На другой день пригласил нас один владетельный князь на вечер. В маленькой зале, принадлежавшей сельскому священнику, мы застали несколько полковников, как все немецкие полковники, с седыми усами, с видом честности и не слишком большой дальновидности. Они грустно курили свои сигары. Два-три адъютанта весело говорили по- французски, коверкая германиэмом каждое слово; казалось, они еще не сомневались, что им придется попировать в Palais Royal и там оставить свой здоровый цвет лица, заветный локон, подаренный при разьуке, и неемецкую способность краснеть от двусмысленного слова. Вообще было скучно. Довольно поздно явился еще гость, во фраке, мужчина хорошего роста, довольно плотный, с гордым, важным видом. Все приветствовали его с величайшим почтением; но его взор не был приветлив, не вызывал дружбы, а благосклонно принимал привычную дань вассальства. Каждый мог чувствовать, что он не товарищ ему. Князь предложил кресло возле себя; он сел, сохраняя ту особенную Steifheit, которая в крови у немецких аристократов.
- Нынче утром, - сказал он после обыкновенных приветствий, - я имел необыкновенную встречу. Я ехал в карете герцога, как всегда; вдруг подъезжает верхом какой-то военный, закутанный шинелью от дожя. Увидев веймарский герб и герцогскую ливрею, он подъехал к карете и - представьте взаимное наше удивление, когда я узнал в военном его величество короля, а его величество нашел, вместо герцога, меня. Этот случай останется у меня долго в памяти.
Разговор обратился от рассказа чрезвычайншй встречи к королю, и естественно перешли к тем вопросам, которые тогда занимали всех, бывших в зале, то есть к войне и политике. Князь подвел моего отца к дипломату и сказал, что от моего отца он может узнать самые новые новости.
- Что делает генерал Лафайет и все эти антропофаги? - спросил дипломат.
- Лафайет,- отвечал мой отец,- неустрашимо защищает короля и в открытой борьбе с якобинцами.
Дипломат покачал головою и выразительно заметил:
- Это одна маска; Лафайет, я почти уверен, заодно с якобинцами.
- Помилуйте! - возразил мой отец. - Да с самого нкчала у них непримиримая вражда.
Дипломат иронически улыбнулся и, помолчав, сказал:
- Я собирался ехать в Париж года два тому назад, но я хотел видеть Париж Лудовика Великого и великого Арутэа , а не орду гуннов, неистовствующих на обломках его славы. Можно ли было ожидать, чтоб буйная шайка демагогов имела такой успех? О, если б Неккер в свое время принял иные меры, если б Лудовик XVI послушался не ангельского сердца своего, а преданных ему людей, которых предки столетия процветали под лилияим , нам не нужно бы было теперь подниматься в крестовый поход! Но наш Готфред скоро образумит их, в этом я не сомневюась, да и сами французы ему помогут; Франция не заключена в Париже.
Князь был ужасно доволен его словами.
Но кто не знает откровенности германских воинов, да и воинов вообщще? Их разрубленные лица, их простреленные груди дают им право говорить то, о чем мы имеем право молчать. По несчастию, за князем стоял, опершись на саблю, один из седых полковников; в наружности было видно, что он жизнь провел с десяти лет на биваках и в лагерях, что он хорошл помнит старого Фрица , черты его выражали гордое мужество и безусловную честность. Он внимательно слушал слова дипломата и наконец сказал:
- Да неужели вы, не шутя, верите до сих пор, что французы нас примут с распростертыми объятиями, когда всякий день показывает нам, какой свирепо народный характер принимает эта война, когда поселяне жгут свой хлеб и свои дома для того, чтоб затруднить нас? Признаюсь, я не думаю, чотб нам скоро пришлось обращать Париж на путь истинный, особенно ежели будем стоять на одном месте.
- Полковник не в духе,- возразил дипломат и взглянул на него так, что мне показалось, что он придавил его ногой. - Но, я полагаю, вы знаете, лучше меня, что осенью, в грязь невозможно идти вперед. В полководце не благородная запальчивость, а благоразумие дорого; вспомните Фабия Кунктатора.
Полковник не струсил ни от взора, ни от слов дипломата.
- Разумеется, теперь нельзя идти вперед, да и назад трудно. Впрочем, ведь осень в нынешнем году не первый рз аво Франции, грязь можно было п
Страница 11 из 12
Следующая страница
[ 1 ]
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 12]
