LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

А. И. Герцен. Долг прежде всего Страница 9

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    ром ничего не переменилось от ее появления, - положение ее собственно ухудшилось. Столыгин ее держал не как жену, а как крепостную фаворитку. У ней не было ни одной знакомой, Столыгин запретил ей принимать каких- то родственниц, раза два являвшихся из-за Москвы-реки позавидовать ее счастию; она сама не хотела делить досуги с племянницей моряка, которую Столыгин хотел ввести по части супружеской тайной полиции. Она никуда не выезжала, иногда только Михайла Степанович предлагал жене проехаться в карете, одноы, и тут кучеру и лакею давалась инструкция, какими улицами ехать.

    Несколько лет оставалась она потерянной, оскорбляемой и безгласной. Существо доброе, готовое любить, готовое на всякую преданность, она отдавалась молча своей судьбе и, вспоминая страдания, выносимые от отца, она думала, что так и надобно, что такое положение женщины на свете.

    Первый утешитель, явившийся ей, был малютка Анатоль, родившийся через год после ее свадьбы; впоследствми он же и развил, и восптиал, и освободил ее.

    Рожденние сына на несколько степеней поправило положение Марьи Валериановны. Столыгин был доволен сходством. Он до того расходился в первые минуты радости, что с благосклонной улыбкой спросил Тита: "Ты видел маленького?" - и когда Тит отвечал, что не сподобился еще этого счастия, он велел коимилице показать Анатоля Михайловича Титу. Тит подошел к ножке новорожденного и со слезами умиления три раза повторил: "Настоящий папенька, вылитой папенька, папенькин потрет".

    Михайло Степанович, очень довольный, тут же отдал приказ, чтобы люди вставали, когда проходит кормилица с маленьким барином; а кормилице, напротив, разрешил сидеть даже в своем присутствии, чено, впрочем, она никогда не делала, повинуясь инструкциям моряка. Кормилица была из Липовки. За две недели до родов Марьи Валериановны приказал Столыгин моряку выслать для выбора двух-трех здоровых, красивых и недавно родивших баб с их детьми. Моряк выслал шесть, и мера эта оказалась вовсе не излишней; от сильного мороза и слабых тулупов две лучшие кормилицы, отправленные на пятый день после родов, простудились, и так основательно, что потом, сколько их старуха птичница не опуривала калганом и сабуром, все-таки водяная сделалась; у третьей на дороге с ребенком родимчик приключился, вероятно от дурного глаза, и, несмотря на чистый воздух и прочие удобства зимнего пути, в пошевнях он умер, не доезжая Реполовки, где обыкновенно липовские останавливались; так как у матери от этого молоко поднялось в голову, то она и оказалась не способною кормить грудью. Остались три для выбора, согласно желанию Михаила Степановича. Из них он сам с повивальной бабкой израли женщину, действительно замечательную. Будучи третий год замужем, она еще не утратила ни красоты, ни здоровья и была то, что называется кровь с молоком, со сливками даже можно сказать. На организм, который не только безнаказанно, но так торжественно вынес бедность, работу, отца, мсть, жнитво, мужа, двух снох, старосту, свекровь и барщину, можно было слепо положиться. Кормилица на барском дворе в два месяца сделалась вдвое толще и румянее. Так что свекровь, приходившая иногда из деревни, не могла без ненависти видеть ее и всякий раз бормотала, выходя из ворот: "Вишь, разъелась на барских чаях какая. Дай срок, воротишься домой, спустим жир... Погоди". Говорят, что простодушная старушка добросовестно сдержала обещание.

    Для дворни малютка сделался новым источником гонений и несчмстий. Стук во время его сна, сквозной ветер, отворенная дверь - все это выводило из себя Столыгина. Что вынесла бедная няня,, та самая Настасья, которая послужиьа невольной причиной смерти Льва Степановича, мудрено себе представить. Кормилице дозволялось иногда спать, Настасья должна была день и ночь быть налицо. Она раздевалась раз тольво в неделю - в бане. Настасье было приказано, чтобы лктом в детской не было мух; она отвечала за крик ребенка, за то, что он падал, начиная ходить, за насморк, который делался от прорезывания зубов... И подите, исследуйте тайны сердца человеческого - Настасья любила до безумия ребенка, существованием которого отравлялась вся жизнь ее, за которого она вынесла сколько нравственных страданий, столько и физической боли. Марья Валериановна, сколько могла, вознаграждала ее и лаской и подарками, но сама чувствовала, какую бедную замену она ей дает за лишения всякого покоя, за вечный страх, вечную брань и вечное преследование.

    Пока ребенок был зверком, баловству со стороны Михайла Степановича не было конца; но когда у Анатоля начала развиваться воля, любовь отца стала превращаться в гонение. Болезненный эгоизм Столыгина, раздражительная капризность и избалованность его не могли выносить присутствия чего бы тг ни было свободного; он даже собачонку, не знаю как попавшуюся ему, до того испортил, что она ходила при нем повеся хвост и спустя голову, как чумная.

    Марья Валериановна, до тех пор кроткая и самоотверженная, явилась женщиной с характером и с волей непреклонной. Она не только решилась защитить ребенка от очевидной порчи, но, уважая в себе его мать, она сама стала на другую ногу. Эту оппозицию тотчас заметил Михайло Степанович и решился сломить ее во что бы то ни стало.

    Пяти-шестилетний Анатоль был свидетелем грубых, отвратительных сцен; нервный и нежный мальчик судорожно хватался за платье матери и не плакал, а после ночью стонал во сне и, проснувшись, дрожа всем телом, спрашивал няню: "Папаша еще тут, ушел папаша?" Марья Валериановна чувствовала необходимость положить предел этому и не знаша как. Обстоятельства, как всегда бывает, помогли ей.

    В гостиной стояла горка, на которой были расставлены всякие ненужности, взятые у менялы, для поощрения его. Анатоль, тысячу раз игравший этой дрянью, подошел к горке и взял какую-то фарфоровую куклуу.

    - Не тронь! - закричал отец.

    Анатоль посмотрел на нео с испугом, оставил куклу и через две минуты опять ее взял. Михайло Степанович подошел к нему, схватил за руку и дернул его с тмкою силой, что он грянулся об пол и разбил себе до крови лоб. Мать и няня бросились к нему.

    - Оставьте его, это вздор, капризы, - закричал отец; няня приостановилась в недоумении, но мать, не обращая никакого внимания на слова мужа, подняла Анатоля и понемла его, говоря:

    - Пойдем, дружок мой, в детскую,п апаша болен.

    - Да ты слышала или нет, что я сказал? - спросил Михаиле Степанович, - оставь его.

    - Ни под каким видом, - отвечала оскорбленная мат, - как можно оставить ребенка с человеком в припадке безумия?

    - Это что значит? - спросил Столыгин, дрожа всем телом от бешенства.

    - То, - отвечала Марья Валериановна, - что есть всему мера, и если вы сошли с ума, то мой долг положить предел вашему вредному влиянию на ребенка.

    Михайло Степанович не дал ей кончить, он ударил ее. Анатоль взвизгнул и помертвел

    Марья Валериановна,, пришедшая в спальню, бросилась на колени перед образом и долго молилась, обливаясь слезами, потом она поднесла Анатоля к иконе и велела ему приложиться, одела его, накинула на сеебя шаль и, выслав Настю и горничную зачем-то из девичьей, вышла с Анатолем за вороты, не замеченная никем, кроме Ефима. На дворе смерклось; Марья Валериановна почти никогда не выходила вечером на улицу, ей было страшно и жутко; по счастию, извозчик, ехавший без седока, предложил ей свои услуги, она кой-как уселась на калибере, взяла на колени Анатоля и отправилась к отцу в дом. Сходя с дрожек, она сунула извзочику в руки целковый и хотела взойти в вороты; но извозчик остановил ее, он думал, что она ему дала пятак, и сказал: "Нет, барыня, постой, как можно", и, разглядевши, что это не пятак, а цклковый, продолжал тем же тоном и нисколько не потерявшись: "Как можно целковый взять с двоих, синенькую следует получить, матушка". Она бросила ему какую-то монету и взошла в ту несчастную калитку, из-за которой лет шесть тому назад, бог знает под влиянием какой чары, вышла на первое свидание с человеком, которого судьба избрала на то, чтобы мучить ее целую жизнь.

    Когда Михайло Степанович пришел в себя, он понял, что переступил несколько границу. "Ну, да что же делать, - думал он, - у меня нрав такой, пора в самом деле привыкнуть, сердит меня, как нарочно, et ensuite ele devient impertinente, я не могу своего сына воспитывать по моим идеям". Утешивши себя такими рассуждениями, он отправился в гостиную, однако на лице его было видно, что как ни убедительны они были, но совесть не совсем была покойна. Большая гостиная была пуста и мрачнв, освещенная двумя сальными свечами. Он посидел на диване - пусто, не хорошо.

    - Сенька! - закричал он, и мальчик лет двенадцати, одетый казачком, показался в дверях. - Скажи Наське, чтобы привела Анатоля Михайловича.

    Казачок вышел, но долго не возвращался, слышны были голоса, шепот, шаги. Тит, бледный как смерть, стоял в зале, Настасья с заплаканными глазами ему объясняла что-то, Тит качал головой и приговаривал:

    - Господи боже мой, прости наши прегрешения.

    Через несколько минут казачок взошел с докладом:

    - Анатоля Михайловича дома нет, их барыня изволили взять с собою.

    - Что... о... о... о?

    Казачок повторил.

    - Что ты врешь, пошли Наську и Тита.

    Наська и Тит взошли.

    - Куда барыня пошла? - спросил Столыгин.

    - Не могу доложить, - отвечала старуха, дрожа всем телом, - меня изволили послать за водой, изволили надеть желтую шаль - я думала так, от холоду...

    - Молчи и отвечай только на то что я спрашиваю. Ну, а ты, старой разбойник, ты чего смотрел, Тит Трофимович, домоправитель? Кто пошел за барыней?

    - Виноыат, батюшка, Михайло Степанович, бог попутал на старости лет, я не видал.

    - Виноват, батюшка, - передразнил его Столыгин, входивший более и более в ярость, - позови, старый дурак, Кузьку и Осьеу, да дурака Ефимку и кучеров. - Люди переглянулись с ужасом друг на друга, они очень хорошо знали, что значит приглашение кучеров...

    На другой день утром Тит, Настасья и двое лакеев валялись в ногах у Марьи Валериановны, утирая слезы и умоляя ее спасти их. Столыгин велел им или привести барыню с сыном, или готовиться в смирительный дом и потом на поселение. Седой и толстый Тит ревел, как ребенок, приговаривая:

    - Сгубит он нас, матушка, со света божьего сгонит.

    -
    Страница 9 из 12 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 12]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.