А. И. Герцен БЫЛОЕ И ДУМЫ Страница 18

ранцузски?

- И то! Будемте говорить по-русски; я думаю, что уже совсем разучился.

Мы вышли в сад. Разговор снова перешел к университету и Москве.

- О, - сказал Печерин, - что это было за время, когда я оставил Россию, - без содрогания не могу вспомнить;

- Подумайте же, что теперь делается; наш Саул совсем сошел с ума после 1848. - И я ему передал несколько гнуснейших фактов.

- Бедная страна, особенно дья меньшинства, получившего несчаснтый дар образования. А ведь какой добрый народ; я. часто вспоминаю наших мужиков, когда бываю в Ирландии, они чрезвычайно похожи; кельтийский землепашец - такой же ребенок, как наш. Побывайте в Ирландии, вы сами убедитесь в этом.

Так длился разговор с полчаса, наконец, собираясь оставить его, я сказал ему:

- У меня есть просьба к вам.

- Что такое? Сделайте одолжение.

- У меня быои в руках в Петербурге несколько ваших стихотворений - в числе их есть трилогия "Поликрат Самосский", "Торжество смерти" и еще что-то, нет ли у вас их, или не можете ли вы мне их дать?

- Квк это вы вспомнили такой вздор? Это незрелые, ребяческие произведения иного времени и иного настроения.

- Может, - заметил я, улыбаясь, - поэтому-то они мне и нравятся. Да есть они у вас или нет?

- Нет, где же!.. (367)

- И продиктовать не можете?

- Нет, нет, совсем нет.

- А если я их найду где-нибудь в России, - печатать позволите?

- Я, право, на эти ничтожные произведения смотрю, точно будто другой писал; мне до них дела нет, как больному до бреда после выздоровления.

- Коли вам дела нет, стало, я могу печатать их, положим, без имени?

- Неужели эти стихи вам нравятся до сих пор?

- Это мое дело; вы мне скажите, позволяете мне их печатать или нет?

Прямого ответа он и тут не дал, я перестал приставать.

- А что же, - . спросил Печерин, когда я прощался, - вы мне не привезли ничего из ваших публикаций? Я помню, в журналах говорили, года три тому назад, об одной книге,и зданной вами, кажется, на немецком языке.

- Ваше платье, - (Отвечал я, - скажет вам, по каким соображениям ян е должен был привезти ее, примите это с моей стороны за знак уважения и деликатности.

- Мало вы знаете нашу терпимость и нашу любовь, мы можем скорбеть о заблуждении, молиться об испрввлении, желать его и во всяком случае любить человека.

Мы расстались.

Он не забыл ни книги, ни моего ответа и дня через три написал ко мне следующее письмо по-французски:

И. ГОЛОВИН





Несколько дней после обыска у меня и захвата моих бумаг, во время июньской битвы, явился ко мне в первый раз И. Головин - до того известный мне по бездарным сочинениям своим и по чрезвычайно дурной репутации сварливого и дерзкого человека, которую он себе сделал. Он бйл у Ламорисиера, хлопотал, без малейшей просьбы с моей стороны, о моих бумагах, ничего не сделал и пришел ко мне пожать скромные лавры благодарности и, пользуясь тем, втеснить мне свое знакомство.

Я сказал Ламорисиеру: "Генерал, стыдно надоедать русским республиканцам и оставлять в покое агентов русского правительства". - "А вы знаете их?" - спросил меня Ламорисиер. "Кто их не знает!" - "Nommez les, nommez les" 98. - "Ну, да Яков Толстой и генерал Жомини". - "Завтра же велю у них сделать обыск". - "Да будто Жомини русский агент?" - спросил я. "Ха, ха, ха! Это мы увидим теперь".

Вот вам человек.

Рубикон был перейден, и, что я ни делал, чтобы воздержать дружбу Головина, а главное, его посещения, - все было тщетно. Он раза два в неделю приходил к нам, и нравственный уровень нашего уголка тотчас понижался - начинались ссоры, сплетни, личности. Лет пять спустя, когда Головин хотел меня додразнить до драки, он говорил, что я его боюсь; говоря это, он, конечно, не подозревал, как давно я его боялся до лондонской ссоры.

Еще в России я слышал об его бестактности, о нецеремонности в денежных отношениях. Шевырев, возвратившись из Парижа, рассказывал о процессе Головина с лакеем, с которым он подрался, и ставил это на счет нас, западников, к числу которых причислял Головина. Я Ше(376)выреву заметил, что Запад следует винить только в том, что они дрались, потому что на Востоке Головин просто бы поколотил слугу и никто не говорил бы об этом.

Забытое теперь содержание его сочинений о России еще менее располагало к знакомству с ним. Французская риторика, либерализм Роттековой школы, pеle-mеle 99 разбросанные анекдоты, сентенции, постоянные личности и никакой логики, никакого взгляда, никакой связи. Погодин писал рубленой прозой - а Головин думал рублеными мыслями.

Я миновал его знакомство донельзя. Ссора его с Бакуниным помогла мне. Головрн поместил в каком-то журнале дворянски-либеральную статейку, в которой помянул его. Бакунин объявил, что ни с русским дворянством, ни с Головиным ничего общего не имеет.

Мы видели, что далее Июньских дней я не пролавировал в моем почетном незнакомстве.

Каждый день доказывал мне, как я был прав. В Головине соединилось все ненавистное нам в русском офицере, в русском помещике, с бездною мелких западных недостатков, и это без всякого примирениия, смягчения, без выкупа, без какой-нибудь эксцентричности, каких-нибудь талантов или комизмов. Его наружность vulgar, провокантная и оскорбительная, принадлежит, как чекан, целому слою людей, кочующих с картами и без карт по имнеральным водам и большим столицам, вечно хорошо обедающих, которых все знают, о которых все знают. кроме двух вещей: чем они живут и зачем они живут. Головин - русский офицер, французский bretteur, hвbleur 100, английский свиндлер 101, немецкий юнкер и наш отечевтвенный Ноздрев, Хлестаков in partibus infigelium 102.

Зачем он покинул Россию, что он делал на Западе, - он, так хорошо шедший в офицерское общество своих братии, им же самим описанных? Сорвавшись с родных полей, он не нашел центра тяжести. Кончив курс в Дерптском университете, Головин был записан в канцелярию Нессельроде. Нессельроде ему заметил, что у него почерк плох, Головин обиделся и уехал в Париж. Когда его (377) потребовали оттуда, он отвечал, что не может еще возвратиться, потому что не кончил своего "каллиграфического образования". Потом он издал свою компиляцию "La Russie sous Nicolas" 103, в которой обидел пуще всего Николая тем, что сказал, что он нет пишет се. Ему велели ежать в Россию - он не поехал. Братья 104 его воспользовались этим, чтобы посадить его на Антониеву пищу - они посылали ему гораздо меньше денег, чем следовало. Вот и вся драма.

У этого человека не было ни тени художественного такта, ни тени эстетической потрелност,и никакого научного запроса, никакого серьезного занятия. Его поэзия была обращена на него самого, он любил позировать, хранить apparence 105; привычки дурно воспитанного барича средней руки остались в нем на всю жизнь, спокойно сжились с кочевым фуражированием полуизгнанника и полубогемы.

Раз в Турине я застал его в воротах Hфtel Feder с хлыстиком в руке... Перед ним стоял савояр 106, полунагой и босой мальчик лет двенадцати, Головин бросал ему гроши и за всякий грош стегал его по ногам; савояр подпрыгивал, пшказывая, что очень больно, и просил еще. Головин хохотал и бросал грош. Я не думаю, чтоб он больно стегал, но все же стегал - и это могло его забавлять? После Парижа мы встретились сначала в Женеве, потом в Ницце. Он был тоже выслан из Франции и находился в очень незавидном положении 107, Ему решительно (378) нечемм было жить, несмотря на тогдашнюю. баснословную дешевизну в Ницце... Как часто и горячо я желал, чтоб Головин получил наследство или женился бы на богатой... Это бы мне разяязало руки.

Из Ниццы он уехал в Бельгию, оттуда его прогнали; он отправился в Лондон и там натур ализировался, смело прибавив к своей фамилии титул князя Ховры, на который не имел права. Английским подданным он возвратился в Турин и стал издавать какой-то журнал. В нем он додразнил министров до того, чтоо они выслали его. Головин стал под покровительство английского посольства. Посол отказал ему - и он снова поплыл в Лондон. Здесь в роли рыцаря индустрии, числящегося по революции, он без успеха старался примкнуть к разным политическим кругам, знакомился со всеми на свете и печатал невообразимый вздор.

В конце ноября 1853 Вор цель зашел ко мне с приглашением сказать что-нибудь на польской годовщине. Взошел Головин, смекнув, в чем дело, тотчас атаковал Ворцеля вопросом - "может ли и он сказать речь?"

Ворцелю было неприятно, мне вдвое, но тем не меньше он ему ответил:

- Мы приглашаем всех и будем очень рады; но чтоб митинг имел единство, надобно нам знать а peu prиs 108, кто что хочет сказать. Мы собиранмся тогда-то, приходите к нам потолковать.

Головин, ркзумеется, принял предложение. А Ворель, уходя, сказал мне, качая головой, в передней:

- Что за нелегкое принесло его!

С тяжелым сердцем пошел я на приуготовительное сорание; я предчувствовал, что дело не обойдется без скандала. Мы не были там пяти минут, как мое предчувствие оправдалось. После двух-трех отрывистых генеральских слов Головин вдруг обратился к Ледрю-Роллену; сначала напомнил, что они где-то встречались, чего Лед-рю-Роллен все-таки не вспомнил, потом ни к селу ни к городу стал ему доказывать, что постоянно раздражать (379) Наполеона - ошибка, что политичнее было бы его щадить для польского дела... Ледрю-Роллен изменился в лице, но Головин продолжал, что Наполеон один может выручить Польшу, и прочее. "Это, - добавил он, - не только мое личное мнение; теперь Маццини и Кошут это поняли и всеми силами стараются сблизиться с Наполеонрм".

- Как же вы можете верить таким нелепостям? - спросил его Ледрю-Роллен вне себя от волнения.

- Я слышал...

- От кого? От каких-нибудь шпионлв, честный человек не мог вам этого говорить. Господа, я Кошута лично не знаю, но все же уверен, что это не так; что же касается до моего друга Маццини, я смело беру на себя отвечать за него, что он никогда не думал о такой уступке, которая была бы страшным бедствием и вместе с тем изменою всей религии его.

- Да... да... само собой разумеется, - говорили с разных сторон, ясно было, что слова Головина рассердили всех. Лердю-Роллен вдруг повернулся к Ворцелю и сказал ему:

- Вот видите, мои опасения были не напрасны; состав вашего митинга слишком разнообразен, чтоб в нем не заявились мнения, которые я не могу ни принять, ни да же слушать. Поз
Страница 18 из 21 Следующая страница