романтизм революции я пережил, мистическое верование в прогресс, в человечество оставалось дольше других .теологических догматов; а когда я и их пережил, у меня еще оставалась религия личностей, вера в двух-трех, уверенность в себя, в вшлю человеческую. Тут были, разумеется, противоречия; внутренние противоречия ведут к несчастьям, тем более прискорбным, обидным, что у них вперед отнято послебнее человеческое утешение-оправдание себя в своих собственнях глазах...
В Ницце Фогт принялся с необыкновенной ревностью за дело... Покойные, теплые зсливы Средиземного моря представляют богатую колыбель всем frutti di mare200, вода просто полна ими. Ночью бразды их фосфорного огня тянутся, мерцая, за лодкой, тянутся за веслом, салпы можно брать рукой, всяким сосудом. Стало быть, в материале не было недостатка. С раннего утра сидел Фогт за микроскопом, наблюдал, рисовал, писал, читал и часов в пять бросался, иногда со мной, в море (плавал он, как рыба,); потом он приходил к нам обедать и, вечно веселый, был готов на ученый спор и на всякие пустяки, пел за фортепьяно уморительные песни или рассказывал детям сказки с таким мастерством, что они, не вставая, слушали его целые часы. (401)
Фогт облаадет огромным талантом преподавания. Он, полушутя, читал у нас несколько лекций физиологии для дам. Все у него выходило так живо, так просто и так пластически выпазительно, что дальний путь, которым он достиг этой ясности, не был заметен. В этом-то и состоит вся задача педагогии-сделать науку до того понятной и усвоенной, чтоб заставить ее говорить простым, обыкновенным языком,
Трудных наук нет, есть только трудные изложения, то есть непереваримые. Ученый язык - язык условный, под титлами, язык стенографированный, временный, пригодный ученикам; содержание спрятано в его алгебраических формулах для того, чтоб, раскрывая закон, н еповторять сто раз одного и того же. Переходя рядом схоластических приемов, содерхание науки обрастает всей этой школьной дрянью - а доктринеры до того привыкают к уродливому языку, что другого не употребляют, им он кажется понятен,-в стары годы им этот язык был даже дорог, как трудовая копейка, как отличие от языка вульгарного. По мере того как мы из учеников переходим к действительному знанию, стропилы и подмостки становятся противны - мы ищем простоты, Кто не заметил, что учащиеся вообще употребляют гораздо больше трудных терминов, чем выучившиеся?
Вторая причина темноты в науке происходит от недобросовестности преподавателей, старающихся скрыть долю истины, отделаться от опасных вшпросов. Наука, имеющая какую-нибудь цель вмесоо истинного знания, - не наука. Она должна иметь смелость прямой, открытой речи. В недостатке откровенности, в робких уступках никто не обвинит Фогта. Скорее "нежные души" упрекнут его в том, что он слишком прямо и слишком просто высказывает свою правду, находящуюся в прямом противоречии с общепринятой ложью. Христианское воззрение приучило к дуализму и идеальным образам так сильно, что нас непрятно поражает все естественно здоровое; наш ум, свихнутый веками, гнушается голой красотой, дневным светом и требует сумерек и покрывала.
Читая Фогта, многим обидно, что ему ничего не стоит принимать самые резкие последствия, что ему жертвовать так легко, что он не делает усилий, не му(402)чится, желая примирить теодицею с биологией,-ему до первой как будто дела нет.
Действительно, натура Фогта такова, что он никогда иначе не думал и не мог иначе думать, в этом-то и состоит его непосредственный реализм. Теологические возражения могли ему представлять только исторический интерес; нелепость дуализма до того ясна его простому взгляду, что он не может вступать в серьезный спор с ним, так, как его противники-химические богословы и святые отцы физиологии - в свою очередь не могут серьезно опровергать магию или астрологию. Фогт отшучивается от их нападок-а этого, по несчастию, мало.
Вздор, которым ему возражают,-вздор всемирный и поэтому очень важный Детство человеческого мозга таково, что он не берет простой истины; для сбитых с толку, рассеянных, смутных умов только то и понятно, чего понять нельзя, что невозможно или нелепо.
Тут нечего ссылатться на толпу; литература, образованные круги, судебные места, учеббные заведения, правительства и революционеры поддерживают наперерыв родовое безумие человечества И как семьдесят лет тому назад сухой деист Робеспьер казнил Анахарсиса Клоца, так какие-нибудь Вагнеры отдали бы сегодня Фогта в руки палача.
Бой невозможен, сила с их стороны. Против горсти ученых, натуралтстов, медиков, двух-трех мыслителей, поэтов - весь мир, от Пия IX "с незапятнанным зачатием" до Маццини с "республиканским iddio201"; от московских православных кликуш славянизма до генерал-лейтенанта Радовица, который, умирая, завещал профессору физиологии Вагнеру то, чегт еще никому не приходило в голову завещать, - бессмертие души и ее защиту; от американских заклинателей, вызывающих покойников, - до английских полковников-миссионеров,-проповедующих верхом перед фронтом слово божие индийцам. Людям свободным остается одно сознание своей правоты и надежда на будущие поколения .
.. А если докажут, что это безумие, эта религиозная мания - единственное условие гражданского общества, что для того, чтоб человек спокойно жил возле человека, надобно обоих свести с ума и запугать, что эта (403) мания-единственная уловка, в силу которой творится история?
Я помню французспую карикатуру, сделанную когда-то против фурьеристов с их attraction passionnee202: на ней представлен осел, у которого на спине прикреплен шест, а на шесте повешено сено, так чтоб он моге го видеть. Осел, думая достать сено, должен идти вперед,-двигалось, разумеется, и сено-он шел за ним. Может, доброе животное и прошло бы далее так - но ведь все-таки оно осталось бы в дураках!
Перехожу теперь к тому, как одна страна радушно приняла меня в то самое время, как другая без всякого повода вытолкнула.
Шаллер обещал Фогту похлопотать о моей натурализации, то есть найти общину, которая согласилась бы принять меня, и потом поддержать дело в Большом совете. В Швейцарии для натурализации нробходимо, чтоб предварительно какое-нибудь сельское или городскоа общество было согласно на принятие нового согражданина, что совершенно согласно с самозаконностью каждого кантона и каждого местечка в свою очередь. Деревенька Шатель, близ Мора (Муртен), соглашалась за небольшой взнос денег в пользу сельского обдества принять мою семью в число своих крестьянсикх семей. Деревенька эта недалеко от Муртенского озера, возле которого был разбит и убит Карл Смелый, несчастная смерть и имя которого так ловко послужили австрийской ценсуре (а потом и петербургской) для замены имени Вильгельма Телля в россиниевской опере.
Когда дело поступило в Большой срвет, два иезуитствующие депутата подняли голос против меня, но ничего не сделали. Один из них говорил, что надобно было бы знать-почему я был в ссылке и чем навлек гнев Николая. "Да это - само по себе рекомендация!" - отвечал ему кто-то, и все засмеялись. Другой, из видов предупредительной осторожности, требовал новых обеспечениии, чтоб в случае моей смерти воспитание и содержание моих детей не пало на бедную коммуну. Удовлетворился и этот сын во Иисусе ответом Шаллера. Мои права гражданства были признаны огромным болышин(404)ством, и я сделался из русских надворных советников - тягловыи крестьянином сельца Шателя, что под Муртеном, "originaire de Chatel pres Morat"203, как расписался фрибургский писарь на моем пкспорте.
Натурализация нисколько не мешает, впрочем, карьере дома,-я иммею два блестящих примера перед глазами: Людовик Бонапарт-гражданин Турговии, и Александр Николаевич-бюргер дармштадтский, сделались, после их натурализации, императорамт. Так далеко я и не иду.
Получив весть об утверждении моих прав, мне было почьи необходимо съездить поблагодарить новых сограждан и познакомиться с ними. К тому же у меня именно в эот время была сильная потребность побыть одному, всмотреться в себя, сверить прошлое, разглядеть что-нибудь в тумане будущего, и я был рад внешнему толчку.
Накануне моего отъезда из Ниццы я получил приглашение от начальника полиции de la sicurezza pubblics204. Он мне объявил приказ министра внутренних дел - выехать немедленно из сардинских владений. Эта странная мера со стороны ручного и уклончивого сардинского правительства удивила меня гораздо больше, чем высылка из Парижа в 1850. К тому же и не было никакого повода.
Говорят, будто я обязан этим усердию двух-трех верноподданных русских, живших в Ницце, и в числе их мне приятно назвать министра юстиции Панина; он не мог вынести, что человек, навлекший на себя высовайший гнев Николая Павловича, не только покойно живет, и даже в одном городе с ним, но еще пишет статейки, зная, что государь император этого не жалует. Приехав в Турин, юстиция, говорят, попросил, так, по доброму знакомству, министра Азелио выслать меня. Сердце Азелио чуяло, верно, что я в Крутицких казармах, учась по-итальянски, читал его "La Disfida di Barletta" - роман "и не классический и не старинный", хотя тоже скучный, - и ничего не сделал. А может, и потому он не решился меня выслать, что, прежде таких дружеских вниманийй, надобно было прислать (405) посланника, а Николай все еще дулся за мятежные мы< ели Карла-Альберта.
Зато ниццский интендант и министры в Турине воспользовались рекомендацией при первом же случае., Несколько дней до моей высылки в Ницце было "народнре волнение", в котором лодочники и лавочники, увлекаемые красноречием банкира Авигдора, протестовали, и притом довольно дерзко, говоря о независимости ниццского графства, о его неотъемлемых правах, - против уничтожения свободного порта. Общее легкое таможенное положение для всего королевства уменьшало их привилегии без уважения "к независимости ниццского графства" и к его правам, "начертанным на скрижалях истории".
Авигдора, этого OКоннеля Пальоне (так называется сухая река, текущая в Ницце), посадили в тюрьму, ночью ходили патрули, и наро
Страница 31 из 70
Следующая страница
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
