бу свою в твои руки. Еще раз умоляю все взвесить, все оценить. Я еще готов принятьь всякое решенье, готов ждать день, неделю, но только чтоб решенье было окончательное. Я чувствую, - говорил я, - что стою на пределе моих сил; я еще могу хорошо поступить, но чувствую такжр, что надолго меня не станет.
- Ты не уедешь, ты не уедешь! - говорила, она, заливаясь, - этого я не переживу. - На ее языке такие слова были не шуткой. - Он должен ехать.
- Natalie, не торопись, не торопись брать последнего решенья, потому что оно последнее... думай сколько хочешь, но скажи мне окончательный товет. Эти приливы и отливы сверх моих сил... я от них глупею, становлюсь мелок, схожу с ума... требуй от меня все, что хочешь, но только сразу...
Тут заехала моя мать с Колей звать нас в Ментоне. Когда мы вышли садиться, оказалось, что одного места (485) недоставало.. Я указал рукою место Г<ервегу>. Г<ервег>, вовсе не отличавшийся такой деликатностью, не хотел садиься. Я посмотрел на него, затчорил дверцы коляски и сказал кучеру: "Ступайте!"
Мы остались вдвоем перед домом на берегу моря. У меня на душе была плита, он молчал, был бледен, как полотно, и избегал моего взгляда. Зачем я не начал прямо разговора или не столкнул его со скалы в море? Какай-то нервная невозможность остановила меня. Он сказал мне что-то о страданиях поэта и что жизнь так скверно устроена, что поэт вносит всюду несчастие. Сам страдает и заставляет страдать все ему близкое... Я спросил его, читал ли он "Ораса" .Ж Санд. Он не помнил, я советовал ему перечитать.
Он пошел за книгой к Висконти, Больше мы с ним не видались!
Когда часу в седьмом все собрались к обеду, его не было. Взошла его жена с глазами, опухнувшими от слез. Она объявила, что муж болен, - все переглянулись; я чувствовал, что был в состоянии воткнуть в нее нож, который был к руках.
Он змперся в своих комнатах наверху. Этим etalage 36 он покончил себя, с ним я был свободен. Наконец, посторонние ушли, дети улеглись спать, - мы остались вдвоем. Natalie сидела у окна и плакала; я ходил по комнате;
кровь стучала в виски, я не мог дышать.
- Он едет! - сказала она, наконец.
- Кажется, что совсем не нужно - ехать надобно мне...
- Бога ради...
- Я уеду...
- Александр, Александр, как бы ты не раскаялся. Послушай меня - спаси всех. Ты один можешь это сделать. Он убит, он совершенно пал духом, - ты знаешь сам, что ты был для него; его безумная любовь, его безумная дружба и сознание, чро он нанес тебе огорчение... и хуже... Он хочет ехать, исчезнуть... Но для эрого ничего не надобно усложнять, иначе он на один шаг от самоубийства.
- Ты веришь?
- Я уверена.
- И он сам это говорил? (486)
- Сам, и Эмма. Он вычистил пистолет.
- Я расхохотался и спросил:
- Не баденский ли? Его надобно почистить: он, верно, валялся в грязи. Впрочем, скажи Эмме, - я отвечаю за его жизнь, я ее страхую в какую угодно сумму.
- Смотри, как бы тебе не пожалеть, что смеешься, - сказала N, мрачно качая головой.
- Хочешь я пойщу его уговаривать.
- Что еще выйдет из всего этого?
- Следствия, - сказал я, - трудно предвидеть и еще труднее отстранить.
- Боже мой! Боже мой! Дети, - бедные дети - что с ними будет?
- Об них, - сказал я, - надобно было прежде думать!
И это, конечно, самые жестокие слова из всех сказанных мною. Я был слишком раздражен, чтобы человечески понимать смысл слой; я чувствовал что-то судорожное в груди и голове и был, может, способен не только к жестоким словам, но к кровавым действиям.
Она была уничтожена, - наступило молчание.
"Прошло с полчаса 37 - я хотел чашу выпить до дна и сделлал ей несколько вопросов: она отвечала. Я чувствовал себя раздавленным; дикие порывы мести, ревности, оскорбленного самолюбия пьянили меня. Какой процесс, какая виселица могли устрашить - жизнь свою я уже не ставил ни в грош, - это - одно из первых условий для дел страшных и безумных. Я ни слова не говорил, - я стоял перед большим столом в гостиной, сложа руки на груди... лицо мое было, вероятно, совсем искажено.
Молчание продолжалось, - вдруг я взглянул и испугался: лицо ее покрывала смертная бледность - бледность с синим отливом, губы были белые, рот судорожно полураскрыт; не говоря ни слова, она смотрела на меня мутным, помешанным взглядом. Этот вид бесконечного страдания, немой боли вдруг осадил бродившие страсти, мне ее стало жаль, слезы текли по щекам моим, я готов был броситься к ее ногам - просить прощения... Я сел возле нее на диван, взял ее руку, положил голову на плечо и стал ее утешать тихим, кротким голосом. (487)
Меня угрызала совесть, - я чувствовал себя инквизитором, палачом... то ли надобно было - это ли помощь друга - это ли участие, и так, со всем развитием, ср всей гуманностью, я в припадке бешенства и ревности мог терзать несчастную женщину, мог представлять какого-то Рауля Синюю Бороду.
Несколько минут прошли прежде, чем она сказала что-нибудь, могла что-нибудь сказать, и потом вдруг, рыдая, бросилась мне на шею; я ее опустил на диван совершенно изнуренную; она только могла сказать: "Не бойся, друг мой, это хорошие слезы, слезы умиления... нет, нет, я никогда не расстанусь с тобой!"
От волнения, от спазматического рыдания она закрыла глаза, - она была в обмороке. Я лил ей на голову одеколонь, мочил виски, она успокоилась, открыла глаза, лежала мою руку и впала в какое-то забытье, продолжавшееся больше часу; я простоял возле на коленях. Когда она раскрыла глаза, она встретилась с моим печальным и покойным взглядом, - слезы еще катились по щекам, она улыбнулась мне...
Это был кризис. С этой минуты тяжелые чары ослабли - яд действовал меньше.
- Александр, - говорила она, несколько оправившись, - доверши свое дело: поклянись мне, - мне это нужно, я без этого жить не могу, - поклянись, что все кончится без крови, подумай о детях... о том, что будет с ними без тебя и без меня...
- Даю тебе слово, что я сделаю все, что возможно, отстраню всякую коллизию, пожертвую многим, но для этого мне необходимо одно, - чтоб он завтра уехал, ну, хоть в Геную.
- Это как ты хочешь. А мы начнем новую жизнь, и пусть все прошедшее будер прошедшее. Я крепко обнял ее.
На другой день утром явилась ко мне Эмма. Она была растрепана, с заплаканными глазами, очень безобразна, в блузе, подпоясанной шнурком. Она трагически медленно подошла ко мне. В другое время я бы расхохотался над этой немецкой декламацией. Теперь было не до смеха. Я принял ее стоя и вовсе не скрывая, что мне ее посещение неприятно. (488)
- Что вам надобно? - спросил я.
- Я пришла от него кв ам.
- Ваш муж, - сказал я, - мог бы сам прийти, если ему нужно, или он уже застрелился? Она скрестила руки на груди.
- И это вы говорите, вы, его друг? Я вас не узнаю! Неужели вы не понимаете трагедию, совершающуюся перед вашими глазами?.. Его нежная организация не вынесет ни разлуки с ней, ни разрыва с вами. Да, да, с вами!.. Он плачет о горе, которое он нанес вам, - он велел вам сказать, что жизнь его в ваших руках, он проаит, чтоб вы убили его.
- Что это за комедия! - сказал я, перерывая ее речь, - ну, кто же приглашает людей таким образом, да еще через свою жену, на убийство. Это продолжение пошлых меолдраматических выходок, отвратительных для меня, - я не немец...
- Herr H...
- Madame H, зачем вы беретесь за такие трудные комиссии? Вы могли ожидать, что вы не услышите от меня ничего приятного.
- Это роковое несчастие, - сказала она, помолчав, - оно равно поразило вас и меня... но посмотрите, какая разница в вашем раздражении и в моей преданности...
- Сударыня, - сказал я, - наши роли были не одинакие. Прошу не сравнивать их, а то как бы вам не пришлось покраснеть.
- Никогда! - сказала она запальчиво. - Вы не знаете, что говорите, - и потом прибавила: - Я увезу его, в этом положении он не должен остаться, ваша воля исполнится. Но вы больше не тот в моих глазах, которого я так много уважала и которого считала лучшим другом Георга. Нет, если б вы были тот человек, вы расстались бы с Natalie, - пусть она едет, пусть он едет, - я оствлась бы с вами и с детьми здесь.
Я громко захохотал.
Она вспыхнула в лице и голосом, дрожащим от досады и негодования, спросила меня:
- Что это значит?
- Зачем же, - сказал я ей, - выы шутите в серьезных материях? Однако довольно, вот вам мой ultimatum: идите сечйас к Natalie сами, одни, переговорите с ней, - если она хочет ехать - пусть едет, я ничему и никому не (489) буду препятствовать, кроме того (извините меня), кроме того, чтоб вы здесь -остались; уж я как-нибудь с хозяйством сам справлюсь. Но слушайте: если она не хочет ехать, то это последняя ночь, которую я провожу под одной кровлей с вашим мужем; живыми здесь еще раз ночевать мы не будем!
Через час времени Эмма возвратилась и мрачно возвестила мне таким тоном, как будто хотела сказать: "Вот плоды твоих злодеяний!"
- Natalie не едет; она погубила великое существование из самолюбия, - я спасу его!
- Итак?
- Итак, мы на днях едем.
- Как на днях? Что вы это... Завтра утром - вы забыли, что ли, альтернативу?
(Повторяя это, я нисколько не изменял этим слову, данному Natalie: я был совершенно уверен, что она его увезет.)
- Я вас не узнаю, как горьько я ошиблась в вас, - заметила сумасбродная женщина и снова вышла.
Дипломктическое поручение на этот раз было легко, - она возвратилась минут через двадцать, говоря, что он на все согласен: и на отъезд, и на дуэль, но с тем вместе он велел мне сказать, что он дал клятву не поднимать пистолета на мою грудь, а готов принять смерть из моих рук.
- Вы видите, он все у нас шутит... Ведь и короля французского казнил просто палач, а не близкий приятель. Итак, вы завтра отправляетесь?
- Право, не знаю, как это сделать. У нас ничего не готово.
- За ночь все можно приготовить.
- Надобно пасптрт визировать. Я
Страница 49 из 70
Следующая страница
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 45 ]
[ 46 ]
[ 47 ]
[ 48 ]
[ 49 ]
[ 50 ]
[ 51 ]
[ 52 ]
[ 53 ]
[ 54 ]
[ 55 ]
[ 56 ]
[ 57 ]
[ 58 ]
[ 59 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
