А. И. Герцен. ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ПАРИЖ-ИТАЛИЯ-ПАРИЖ (1847-1852) Страница 57

последняя печать семейной жизни отлетела - все приняло (526) холостой вид. Энгельсон с женой уехал дня через два. Половина комнат были заперты. Тесье и Ed переехали ко мне. Женский элемент был исключен. Один Саша напоминал возрастом, чертами, что тут было что-то другое... напоминал кого-то отсутствующего!

Post scriptum

...Дней через пять после похорон Гервег писал своей жене: "Весть эта глубоко огорчила меня, я полон мрачных мыслей - пришли мне по первой почте "I. Sepolcri" - Уго Фосколо".

И в следующем письме 57: "Теперь настало время примирения с Г<ерценом>, причина нашего раздора не существует больше... Лишь бы мне его увидеть - с глаза на глаз - он один в состоянии понять меня!"

И понял!







ПРИБАВЛЕНИЕ



I. ГАУТ.



Гауг и Тесье явились одним утром в Цюрих, в отель, где жил Г<ервег>.О ни спросили, дома ли он, и на ответ кельнера, что дома, они велели себя прямо вести к нему, без доклада.

При их виде Г<ервег>, бледный, как полотно, дрожащий, встал и молча оперся на стул.

"Он был страшен, - до того выражение ужаса исказило его черты", - говорил мне Тесье.

- Мы пришли к вам, - сказал ему Гауг, - исполнить волю покойницы - она на ложе предсмертной болезни писала вам, вы отослали письмо нераспечатанным под предлогом, что оно подложное, вынужденное. Покойница сама поручила мне и Тесье дю Моте засвидетельствовать, что она письмо это писала сама по доброй воле, и потом вам его прочесть.

- Я не хочу... не хочу...

- Садитесь и слушайте! - сказаал Гауг, поднимая голос. (527)

Гауг распечатал письмо и вынул из него... записку, писанную рукою Г<ервега>.

Когда письмо, нарочно страхованное, было отослано назад, я отдал его на хранение Энгельсону. Энгельсон заметил мне, что две печати были подпечатаны.

- Будьте уверены, - говорил он, - что этот негодяй читал письмо и именно потому его отослал назад.

Он поднял письмо к свечке и показал мне, что в нем лежала не одна, а две бумаги.

- Кто печатал письмо?

- Я.

- Кроме -письма, ничего не было?

- Ничего.

Тогда Энгельсов взял такую же бумагу, такой же пакет, положил три печати и побежал в аптеку; там он взвесил оба письма - пнисланное имело полтора веса. Он возвратился домой с пляской и пением и кричал мне:

"Отгадал! отгадал!"

Гауг, вынув записку, прочитал письмо, потом, взглянув на записку, которая начиналась бранью и упреками, передал ее Тесье и спросил Гервега:

- Это ваша рука?

- Да, это я писал.

- Стало, вы письмо подпечатали?

- Я не обязан вам давать отчета. Гауг изорвал его записку и, бросив ему в лицо, прибавил:

- Какой же вы мерзавец!

Испуганный Г<ервег> схватился за шнурок ис тал звонить изо всей силы.

- Что вы, с ума сошли? - спросил Гауг и схватил его за руку.

Г<ервег>, рванувшись от него, бросился к двери," растворил ее и закричал:

- Режут! Режут! (Morel! Mord!)

На неистовый звон, на этот крик все бросилось по лестнице к его комнате; гарсоны, путешественники, жившие в том же коридоре.

- Жандармов! Жандармов! Режут! - кричал уже в. коридоре Г<ервег>.

Гауг подошел к нему и, сильно удсрив его рукой в щеку, сказал ему:

- Вот тебе, негодяй (Schuft), за жандармов! (528)

Тесье в это время взошел опять в комнату, написал имена и адрес и молча подал их ему. На лестнице собралась толпа зрителей. Гауг извинился перед хозяином и ушел с Тесье.

Г<ервег> бросился к комиссару полиции, прося его взять под защиту законов против подосланных убийц и спрашивал, не начать ли ему процесс за пощечину.

Комиссар при содержателе отеля расспросил о разных подробностях, изъявил сомнение в том, чтоб люди, таким образом приходившие белым днем в отль, не скрывая имен и места жительства, были подосланные убийцы. Чток асается до процесса, он полагал, что- его начать .очень легко, и наверное думал, что Гауг будет приговорен к небольшой пени и к непродолжительной тюрьме. "Но в вашем деле вот в чем неудобство, - прибавил он, - для того, чтоб осудили этого госсподина, вам .надобно публично доказать, что он вам действительно дал пощечину... Мне кажется,-что для вашей пользы лучше дело оставить, оно же бог знает к каким ревеляциям 58 поведет..."

Логика комиссара победила.

Я тогда был в Лугано. Обдумав дело, на меня нашел страх: я был уверен, что Гервег не вызовет Гауга или Тесье, но чтоб Гауг умел на этом остановиться и спокойно уехал из Цюриха, - в этом я не был уверен. Вызов со стороны Гауга 59 был бы явным образом против характера, который я хотел дать делу. Сам Тесье, на благородный ум которого я мог совершенно надеяться, во всем был слишком француз.

Гауг был упрям до капризности и раздражителен до детства. У него постоянно были контры и пики то с Хо-ецким, то с Энгельсоном, то с Орсини и итальянцами, которых он, наконец, действительно восстановил против себя, - и Орсини, улыбаясь по-своему и слегка покачивая головой, говаривал пресмешно:

- Oh, il generale, il generate Aug! 60

На Гауга имел влияние один Карл Фогт с своим светлым практическим взглядом; он поступал агрес(529)сивно; осыпал его насмешками, кричал, - и Гауг его слушался.

- Какой секрет открыли вы, - спросил я раз Фогта, - усмирять нашего бенгальского генерала?

- Vous l`avez dit 61, - отвечал Фогт, - вы пальцемм дотронулись до секрета. Я его усмиряю потому, что он генерал и верит в это. Генерал знает дисциплину, он против начальства идти не может: вы забываете, что я - викарий империи.

Фогт был совершенно прав. Несколько дней спустя Энгельсон, нисколько не думая о том, что он говорит и при ком, сказал:

- На такую мерзость способен только немец. Гауг обиделся. Эн уверял его, что он не спохватился, что у него сорвалась эта глупость нечаянно с языка. Гауг заметил, что важность не в том, что он сказал при нем, а в том, что он имеет такое мнение о немцах, - и вышел вон.

На другой день рано утром он отправился к Фогту, застал его в постели, разбудил и рассказал ему нанесенную обиду Германии, прося его быть свидетелем и снести Энгельсону картель.

- Что же, вы считаете, что я так же сошел с ума, как вы? - спросил его Фогт.

- Я не привык сносить обиды.

- Он вас не обижал. Мало ли что сорвется с языка, - он же извинялся.

- Он обидел Германию... и увидит, что при мне нельзя безнаказанон оскорблять великую нацию.

- Да вы что же за исключительный представитель Германии? - закричал на него Фогт. - Разве я не немец? Разве я не ипею права вступаться так же, как вы, больше, чем вы?

- Без сомнения, и, если вы берете это дело на себя, я вам уступаю.

- Хорошо, но, вверивши мне, надеюсь, что вы не станете мешать. Сидите же здесь спокойно, а я схожу и узнаю, точно ли такое мнкние у Энгельсона или это так, случайно сказанная фраза, - ну, а картель ваш покаместь мы изорвем. (530)

Через полчаса явился Фогт ко мне, я ничего не знал о вчерашнем событии. Фогт взошел, по обычаю громко смеясь, и сказал мне:

- Что у вас Энгельсон на воле ходит или нет? Я запер нашего генерала у себя. Представьте, что он за поганых немцев, о которых Э<нгельсон> дурно отозвался, хотел с ним драться; я его убедил, что расправа принадлежит мне. Половина дела сделаана. Усмирите вы теперь Энгельсона, если он не в белой горячке.

Энгельсон ине подозревал, что Гауг до такой степени рассердился; сначала хотел лично с ним объясниться, готов был принять картель, потом сдался, и мы послали за Гаугом. Викарий на это утро бросил медуз и салпов и до тех пор сидел, пока Гауг и Энгельсон совершенно дружески рассуждали за бутылкой вина и октлетами a la milanaise 62.

В Люцерне, куда я отправился из Лугано, мне предстояла новая задача. В самый день моего приезда Тесье рассказал мне, что Гауг написал мемуар по поводу пощечины, в котором изоожил все дело; что эту записку он хочет напечатать и что Тесье его только остановил тем, что все же без моего согласия такой вещи печатать невозможно. Гауг, нисколько не сомневаясь в моем согласии, решился ждать меня.

- Употребите все усилия, чтобы этот несчастный factum 63, - говорил мне Тесье, - не был напечатан; он испортит все дело, он сделет вас, память вам дорогую и нас всех посмешищем на веки веков.

Вечером Гауг отдал мне тетрадь. Тесье был прав. От такого удара воскреснуть нельзя бы было. Все было изложено с пламенной, восторженной дружбой ко мне и к покойной - и все было смешно, смешно доя меня в это время слез и отчаяния. Вся статья была писана слогом Дон Карлоса - в прозе. Человек, который мог написать такую вещь, должен был свое сочинение высоко поставить и, конечно, не мог его уступить без боя. Нелегка была моя роль. Писано все это было для меня, из дружбы, добросовестно, честно, искренно, - и я-то должен был вместо благодарности отравить ему мысль, которая сильно засела в его голове и нравилась ему. (531)

Уступки я сделать не мог. Долло думая, я решился к нему написать длинное послание, благодарил ено за дружбу, но умолял его мемуара не печатать. "Если надобно в самом деле что-нибудь печатать из этой страшной истории, то это печальное право принадлежит мне одному".

Письмо это, запечатавши, я послал Гаугу часов в 7 утра. Гауг отвечал мне: "Я с вами не согласен, я вам и ей ставил памятник, я вас поднимал на недосягаемую высоту, и, если б кто осмелился бы заикнуться, того я заставил бы замолчать. Но в вашем деле вам принадлежит право решать, и я, само собой разумеется, если вы хотите писать, - уступлю".

Он был день целый мрачен и отрывист. К вечеру мне пришла страшная мысль: умри я - ведь он памятник-то поставит, - и потому, прощаясь, я ему сказал, обнявши его:

- Гауг, не сердитесь на меня; в таком деле действительно нет лучшего судьи, как я.

- Да я и не сержусь, мне только больно.

- Ну, а если не сердитесь, оставьте у меня вашу тетрадь,-подарите ее мне.

- С величайшим удовольствием.

Замечательно, что у Гауга с тех пор
Страница 57 из 70 Следующая страница