А. И. Герцен. БЫЛОЕ И ДУМЫ ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. АНГЛИЯ (1852 - 1864) Страница 3

т. В тот день, в который молодой человек поверит, что он ближе к эрцгерцогам, чем к нам, судьбы Италии затормозятся на поколение или на два.

На другой день было воскресенье, он ушел гулять с моим сыном, сделал у Калдези его дагерротип и принес мне его в подарок, а потом остался обедать.

Середь обеда меня вызывает один итальянец, посланный от Маццини, он с утра отыскивал Гарибальди; я просил его сесть с нами за стол.

Итальянец, кажется, хотел говорить с ним наедине, я предложил им идти ко мне в кабинет.

- У меня никаких секретов нет, да и чужих здесь нет, говорите, - заметил Гарибальди.

В продолжение разговора Гарибальди еще раз повторил, и притом раза два, то же, что мне говорил, когда мы ехали домой. (13)

Он внутренне был совершенно согласен с Маццини, но расходился с ним в исполнении, в средствах. Что Гарибальди лучше знал массы, в этом я совершенно убежден. Маццини, как средневековый монах, глубоко знал одну сторону жзни, но другие создавал; он много жил мыслью и страстью, но не на дневномм свете; он с молодых лет до седых волос жил в карбонарских юнтах, в кругу гонимых республиканцев, либеральных писателей; он был в сношениях с греческими гетериями и с испанскими exaltados 10, он конспирировал с настоящим Каваньяком и поддльным Ромарино, с швейцарцем Джемсом Фази, с польской демокрацией, с молдо-валахами... Из егь кабинета вышел благословленный им восторженный Конарский, пошел в Россию и погибнул. Все это так, но с народом, но с этим solo interprete della legge di-vina 11, но с этой густтй толщей, идущей до грунта, то есть до полей и плуга, до диких калабрийских пастухов, до факинов и лодочников, он никогда не был в сношениях, а Гарибальди не только в Италии, но везде жил с ними, знал их срлу и слабость, горе и радость; он их знал на поле битвы и середь бурного океана и умел, как Бем, сделаться легендой, в него верили больше, чем в его патрона Сан-Джузеппе. Один Маццини не верил ему.

И Гарибальди, уезжая, сказал:

- Я еду с тяжелым сердцем: я на него не имею влияния, и он опять предпримет что-нибудь до срока!

Гарибальди угадал, не прошло года, и снова две-три неудачные вспышки; Орсиои был схвачен пиэмонтскими жандармами, на пиэмонтской земле, чуть не с оружием в руках, в Риме открыли один из центров движения, и та удивительная организация, о которой я говорил 12, разрушилась. Испуганные правительства усилили полицию; свирепый трус, король неаполитанский, снова бросился на пытки.

Тогда Гарибальди не вытерпел и напечатал свое известное письмо. "В этих несчастных восстаниях могут участвоваьь или сумасшедшие, или враги итальянского дела". (14)

Может, письма этого и не следовало печатать. Маццини был побит и несчастен, Гарибальди наносил ему удар... Но что его письмо совершенно последовательно с тем, что он мне гшворил и при мне - в этом нет сомнения.

На другой день я отпгавился к Ледрю-Роллену - он меня принял очень приветливо. Колоссальная, импозантная фигура его - которой не надобно разбирать en detail 13, - общим впечатлением располагала в его пользу. Должно быть, он был и bon enfant и bon vivant 14. Морщины на лбу и проседь показывали, что заботы и ему не совсем даром прошли. Он потратил на революцию свою жизнь и свое состояние - а общественное мнение ему изменило. Его странная, неерямая роль в апреле и мае, слабая в Июньские дни - отдалила от него часть красных - не сблизив с синими. Имя его, служившее символом и произносимое иной раз с ошибкой 15 мужиками, но все же произносимое, - рехе было слышно. Самая партия его в Лондоне таяла больше и больше, особенно когда и Феликс Пиа открыл свою лавочку в Лондоне.

Усевшись покойно на кушетке, Ледрю-Роллен начал меня гарангировать 16.

- Революция, - говорил он, - только и может лучиться (rayonner) из Франции. Ясно, что, к какой бы стране вы ни принадлежали, вы должны прежде всего помогать нам - для вашего собственного дела. Революция только может выйти из Парижа. Я очень хорошо знаю, что наш друг Маццини не того мнения, - он увлекется своим патриотизмом. Что может сделать Италия с Австрией на шее и с Наполеоновыми солдатами в Риме? Нам надобно Париж, Париж - это Рим, Варшава, Венгрия, Сицилия, и, по счастью, Париж совершенно готов - не ошибайтесь - совершенно готов! Революция сделана - la revolution est faite: cest clair (15) comme bonjour 17. Я об этом и не думаю, я думаю о последствиях, о том, как избегеуть прежних ошибок...

Таким образом он продолжал с полчаса и вдруг, спохватившись, что он и не один и не перед аудиторией, добродушнейшим образом сказал мне:

- Вы видите, мы с вами совершенно одинакого мнения.

Я не раскрывал рта. Ледрю-Роллен продолжал:

- Что касается до материального факта революции, - он задержан нашим безденежьем, средства наши истощились в этой борьбе, которкя идет годы и годы. Будь теперь, сейчас в моем распоряжении сто тысяч франков - да, мизерабельных 18 сто тысяч франков - и послезавтра, через три дня революцич в Париже.

- Да как же это, - заметил я, наконец, - такая богатая нация, совершенно готовая на восстание, не находит ста, тысяч, полмиллиона франков.

Ледрю-Роллен немного покраснел, но, не запинаясь. отвечал:

- Pardon, pardon, вы говорите о теоретичеаких предположениях - в то время как я вам говорю о фактах, о простых фактах.

Этого я не понял.

Когда я уходил, Ледрю-Роллен, по английскому обычаю, проводил меня до лестницы и еще раз, подавая мне свою огромную, богатырскую руку, сказал:

- Надеюсь, это не в последний раз, я буду всегда рад... Итк, au revoir 19.

- В Париже, - ответил я.

- Как в Париже?

- Вы так убедили меня, что революция за плечам" что я, право, не знаю, успею ли я побывать у вас здесь.

Он саотрел на меня с недоумением, и потому я поторопился прибавить:

- По крайней мере я этого искренно желаю - в этом, думаю, вы не сомневаетесь.

- Иначе вы не были бы здесь, - заметил хозяин, и мы расстались.

Кошута в первый раз я видел союственно во второй раз. Это случилось так: когда я приехал к нему, меня (16) встретил в парлоре 20 военный господин, в полувенгерском военном костюме, с извещением, что г. губернатор не принимает.

- Вот письмо от Маццини.

- Я сейчас передам. Сделайте одолжение. - Он указал мне на трубку и потом на стул. Через две-три минуты он возвратился.

- Господин губернатор чрезвычайно жалеет, что не может вас видеть сейчас, он оканчивае американскую почту... впрочем, если вам угодно подождать, то он будет очень рад вас принять.

- А скоро он кончит почту?

- К пяти часам непременно.

- Я взглянул на часы - половина второго.

- Ну, трех часов с половиной я ждать не стану.

- Да вы не приедете ли после?

- Я живу не меньше трех миль от Ноттинг-Гиля. Впрочем, - прибавил я, - у меня никакого спешного дела к господину губернатору нет.

- Но господин губернатор будет очень жалеть.

- Так вот мой адрес.

Прошло с неделю, вечером является длинный господин с длинными усами - венгерский полковник, с которым я летом встретился в Лугано.

- Я к вам -от господина губернатора: он очень беспокоится, что вы у него не были.

- Ах, какая доскда. Я ведь, впрочем, оставил адрес. если б я знал время, то непременно поехал бы к Кошуту сегодня - или... - прибавил я вопросительно, - как надобно говорить, к господину губнрнатору?

- Zu dem Olten, zu dem Olten 21, - заметил, улыбаясь, гонвед. - Мы его между собой все называем der Olte. Вот увидите человека!.. такой головы в мире нет, нe было и... - полковник внутренне и тихо помолился Кошуту.

- Хорошо, я завтра в два часа приеду.

- Это невозможно, завтра середа, завтра утром старик принимает одних наших, одних венгерцев.

Я не выдержал, засмеялся, и полковник засмеялся.

- Когда же ваш старик пьет чай?

- В восеммь часов вечера. (17)

- Скажите ему, что я приеду завтра в восемь часов, но, если нельзя, вы мне напишите.

- Он будет очень рад - я вас жду в приемной.

На этот раз, как только я позвонил, длинный полковник меня встретил, а короткий пошковник тотчас повел в кабинет Кошута.

Я застал Кошута, работающего за большим столом; он был в черной бархатной венгерке и в черной шапочке; Кошут гораздо лучше всех своих портретов и бюстов; в первую молодость он был, вероятно, красавцем и должен был иметь страшное влияние на женщин особенным романически задумчивым характером лица. Черты его не имеют античной строгости, как у Маццини, Саффи, Орсини, но (и, может, именно поэтому он был роднее нам, жителям севера) в печально кротком взгляде его сквозил не только сильный ум, но глубоко чувствующее сердце; задумчивая улыбка и несколько восторженная речь окончательно располагали в его пользу. Говорит он чрезвычайно хорошо, хотя и с резким акцентом, равно остающимся в его французском языке, немецком и английском. Он не отделывается фразами, не опирается на битые места; он думает с вами, выслушивает и развивает свою мысль, почти всегда оригинально, потому что он свободнее других от доктрины и от духа партии. Может, в его манере доводов и возражений виден адвокат, но то, что он говорит, - серьезно и обдуманно.

Кошут много занимался до 1848 года практическими делами своеоо кррая; это дало ему своего рода верность взгляда. Он очень хорошо знает, что в мире событий и приложений не всегда можно прямо летать, как ворон, что факты развиваются редко по простой логической линии, а идут, лавируя, заплетаясь эпициклами, срываясь по касательным. И вот причина, между прочим, почему Кошут уступает Маццини в огненной деятельности, и почему, с другой стороны, Маццини делает беспрерывные опыты, натягивает попытки, а Кошут их не делает вовсе.

Маццини глядит на итальянскую революцию - как фанатик; он верует в свою мысль об ней; он ее не подвергает критике и стремится ora e sempre 22, как стрела, пущенная из лука. Чем меньше обстоятельств он берет (18) в расчет, тем прочнее и проще его действие, тем чище его идея.

Революционный идеализм Ледрю-Роллена тоже не сложен, его можно весь прочесть п речах Конвента и в
Страница 3 из 50 Следующая страница