А. И. Герцен. БЫЛОЕ И ДУМЫ ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. АНГЛИЯ (1852 - 1864) Страница 46

чилось было тем, что я ему подвинул соль, а он за то тряхнул головой.

Вскоре к нему присоединился пожилых лет черноватенький господин, весь в черном и весь до неяозможности застегнутый с тем особенным видом помешателлства, которое дает людям близкое знакомство с небом и натянутая религиозная экзальтация, делающаяся натуральной от долгого употребления.

Казалось, что он хорошо знал мичмана и пришел, чтоб с ним повидаться. После трех-четырех слов он перестал говорить и начал проповедовать. "Видел я, - говорил он, - Маккавея, Гедеона... орудие в руках промысла, его меч, его пращ... и чем более я смотрел на (245) него, тем сильнее был тронут и со слезами твердил: меч господень! меч господень! Слабого Давида избрал он побить Голиафа. Оттого-то народ английский, народ избранный, идет ему на сретение, как к невесте ливанской... Сердце народа в руках божиих; оно сказало ему, что это меч господень, орудие промысла, Гедеон!"

...Отворились настежь двери, и вошла не невеста ливанская, а разом человек десять, важных бриттов, и в их числе лорд Шефсбюри, Линдзей. Все они уселись за стол и потребовали что-нбудь перекусить, объявляя, что сейчас едут в Brook House. Это была официальная депутация от Лондона с приглашением к Гарибальди. Проповедник умолк; но мичман поднялся в моих глазах, он с таким недвусмысленным чувством отвращения смотрел на взошедшую депутацию, что мне пришло в голову, вспоминая проповедь его приятеля, что он принимает этих людей если не за мечи и кортики сатаны, то хоть за его перочинные ножики и ланцеты.

Я спросил его, как следует надписать письмо в Brook House, досраточно ли нсзвать дом, или надобно прибавить ближний город. Он сказал, что не нужно ничего прибавлять.

Один из депутации, седой, толстый старик спросил меня, к кому я посылаю письмо в Brook House?

- К Гверцони.

- Он, кажется, секретарем при Гарибальди?

- Да.

- Чего же вам хлопотать, мы сейчас едем, я охотно свезу письмо.

Я вынул мою карточку и отдал ее с письмом. Может ли что-нибудь подобное случиться на континенте? Представьте себе, если б во Франции кто-нибудь спросил бы вас в гостинице, к кому вы пишете, и, узнавши, что это к секретарю Гарибальди, взялся бы доставить письмо?

Письмо было отдано, и я на другой день имел ответ в Лондоне.

Редактор иностранной части "Morning Stara" узнал меня. Начались вопросы о том, как я нашел Гарибальди, о его здоровье. Поговоривши несколько минут с ним, я ушел в smoking-room 351. Там сидели за пель-элем (246) и трубками мой белокурый моряк и его черномазыц теолог.

- Что, - сказал он мне, - нагляделись вы на эти лиц?а.. А ведь это неподражаемо хорошо: лорд Шефсбюри, Линдзей едут депутатами приглашать Гарибальди. Что за комедия! Знают ли они, кто такой Гарибальди?

- Орудие промысла, меч в руках господних, его пращ... потому-то он и вознес его и оставил его в святой простоте его...

- Это все очень хорошо, да зачем едут эти господа? Спросил бы я кой у кого из них, сколько у них денег в Алабаме?.. Дайте-ка Гарибалтди приехать в Нюкестль-он-Тейн да в Глазгов, - там он увидит народ поближе, там ему не будут мешать лорды и дюки.

Это был не мичман, а корабельный постройщик. Он долго жил в Америке, знал хорошо дела Юга и Севера, говорил о безвыходности тамошней войны, на что утешительный теолог заметмл:

- Если господь раздвоил народ этот и направил брата на брата, он имеет свои виды, и если мы их не понимаем, то должны покоряться провидению даже тогда, когда оно карает.

Вот где и в какой форме мне пришлось слышать в последний раз комментарий на знаменитый гегелевский мотто 352. "Все что действительно, то разумно".

Дружески пожав руку моряку и его капеллану,-я отправился в Соутамтон.

На пароходе я встретил радикального публициста Голиок; он виделся с Гарибальди позже меня; Гарибальди через него приглашал Маццини; он ему уже телеггафировал, чтоб он ехал в Соутамтон, где Голиок намерен был его ждать с Менотти Гарибальди и его братом. Голиоку очень хотелось доставить еще в тот же вечер два письма в Лондон (по почте они прийти не могли до утра). Я предложил мои услуги.

В одиннадцать часов вечера приехал я в Лондон, заказал в York Hotele, возле Ватерлооской станции, комнату и поехал с письмами, удивляясь тома, что дождь все еще не успел перестать. В час или в начале второго приехал я в гостинрцу, - заперто. Я стучался, сту(247)чался... Какой-то пьяный, оканчивавший свой вечер возле решетки кабака, сказал: "Не тут стучите, в переулке есть night-bell" 353, Пошел я искать night-bell, нашел и стал звонить. Не отворяя дверей, из какого-то подземелья высунулась заспанная голова, грубо спрашивая, чего мне?

- Комнаты.

- Ни одной нет.

- Я в одиннадцать часов сам заказал.

- Говорят, что нет ни одной! - и он захлопнул дверь приесподней, не дождавшись даже, чтоб я его обругал, что я и сделал платонически, потому что он слышать не мог.

Дело быоо неприятное: найти в Лондоне в два часа ночи комнату, особенно в такой части города, не легко. Я вспомнил об небольшом французском ресторане и отправился туда.

- Есть комната? - спросил я хозяина.

- Есть, да не очень хороша.

- Показывайте.

Действительно, он скзаал правду: комната была не только не очень хороша, но прескверная. Выбора не было; я отворил окно и сошел на минтуу в залу. Там все еще пили, кричали, играли в карты и домино какие-то французы. Немец колоссального роста, которого я видал, подошел ко мне и спросил, имею ли я время с ним поговорить наедине, что ему нужно мне сообщить что-то особенно важное.

- Разумеется, имею; пойдемте в другую залу, там никого нет.

Немец сел против меня и трагически начал мне рассказывать, как его патрон-фрпнцуз надул, как он три года эксплуатировал его, - заставляя втрое больше работать, лаская надеждой, что он его примет в товарищи, и вдруг, не говоря худого слова, уехал в Париж и там нашле товарища. В силу этого немец сказал ему,. что он оставляет место, а патрон не возвращается...

- Да зачем же вы верили ему без всякого условия?

- Weil ich ein dummer Deutscher bin 354.

- Ну, это другое дело. (248)

- Я хочу запечатать заведение и уйти,

- Смотрите, он вам сделает процесс; знаете ли вы здешние законы?

Немец покачал головой.

- Хотелось бы мне насолить ему... Ав ы, верно, были у Гарибальди?

- Был.

- Ну, что он? Ein famoser Keri!.. 355 Да ведь если б он мне не обещал целые три года, я бы иначе вел дела... Эттго нельзя было ждать, нельзя... А что его рана?

- Кажется, ничего.

- Эдакая бестия, все скрыл и в последний день говорит: у меня уж есть товарищ-associe... Я вам, кажется, надоел?

- Совсем нет, только я немнного устал, хочу спать, я встал в шесть часов, а теперь два с хвостиком.

- Да что же мне делать? Я ужасно обрадовался, когда вы взошли; ich habe so bei mir gedacht, der wird Rat schaffen 356. Так не запечатывать заведения?

- Нет, а так как ему полюбилось в Париже, так вы ему заутра же напишете: "Заведение запечатано, когда вам угодно принимать его?" Вы увидите эффект, он бросит жену и игру на бирже, прискачет сюда и - и увиддит, что заведение не заперто.

- Sapperlot! das ist eine Idee - ausgezeichnet 357; я пойду писать письмо.

- А я - спать. Gute Nacht.

- Schlafen sie wohl 358.

Я спрашиваю свечку. Хозяин подает ее собственноручно и объясняет, что ему нужно переговорить со мной. Словно я сделался духовником.

- Что вам надобно? Оно немного поздно, но я готов.

- Несколько слов. Я вас хотел спросить, как вы думаете, если я завтра выставлю бюст Гарибальди, знаете, с цветами, с лавровым венком, ведь это будет очень хорошо? Я уж и о надписи думал... трехцветными буквами "Garibaldi - liberateur!" 359 (249)

- Отчего же - можно! Только французское посольство запретит ходить в ваш ресторан французам, а они у вас с утра до ночи.

- Оно так... Но знаете, сколько денег зашибешь, выставивши бюст... а потом забудут...

- Смотрите, - заметил я, решительно вставая, чтоб идти, - не говорите никому: у вас украдут эту оригинальную мысль.

- Никому, никому ни слова. Что мы говорили, останется, я надеюсь, я прошу, между нами двумя.

- Не сомневайтесь, - и я отправился в нечистую спальню его.

Сим оканчивается мое первое свиданье с Гарибальди в 1864 году"





II. В СТТАФФОРД ГАУЗЕ





В день приезда Гарибальди в Лондон я его не видал, а видел море народа, реки наррда, запруженные им улицы в несколько верст, наводненные площади, везде, где был карниз, балкон, окно, выступили люди, и все это ждало в иных местах шесть часов... Гарибальди приехал в половине третьего на станцию Нейн-Эльмс и только в половине деяятого подъехал к Стаффорд Гаузу, у подъезда которого ждал его дюк Сутерланд с женой.

Английская толпа груба, многочисленные сборища ее не обходятся без драк, без пьяных, без всякого рода отвратительных сцен и главное без организованного на огромную скалу воровства. На этот раз порядок был удивительный, народ понял, что это его праздник, что он чествует одного из своих, что он больше чем свидетель, и посмотрите в полицейском отделе газет, сколько было покраж в день въезда невесты Вельского и сколько 360 при проезде Гарибальди, а полиции было несравненно меньше. Куда же делись пикпокеты? 361

У Вестминстерского моста, близ парламента, народ так плотно сжался, что коляска, ехавшая шагом, остановилась и процессия, тянувшаяся на версту, ушла (250) вперед с своими знаменами, музыкой и проч. С криками ура народ облепил коляску; все, что могло продраться, жало руку, целовало края плаща Гарибальди, кричало: "Welcome!" 362 С каким-то упоенпемл юбуясь на великого плебея, народ хотел отложить лошадей и везти на себе, но его уговорили. Дюков и лордов, окружавших его, никто не замечал - они сошли на скромное место гайдуков и официантов. Эта овация продолжалась около часа; одна народная волна передавала гостя другой, причем коляска двигалась несколько шагов и снова останавливалась.

Злоба и остервенение конти
Страница 46 из 50 Следующая страница