А. И. Герцен. БЫЛОЕ И ДУМЫ ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. АНГЛИЯ (1852 - 1864) Страница 48

сказал:

- Не пора ли? Я в ваших распоряжениях, только доставьте меня, пожалуйста, в Лондон к двум с полосиной или трем часам, а теперь (позвольте мне принять старого друга, который только что приехал; да вы, может, его знаете, - Мордини.

- Больше, чем знаю, мы с ним приятеля. Если вы не имеете ничего против, я его приглашу.

- Возьмем его с собой.

Взошел Мордини, я отошел с Саффи к окну. Вдруг фактотум, изменивший свое намерение, подбежал ко мне и храбро спросил меня:

- Позвольте, я ничего не пооимаю, у вас карета, а едете - вы сосчитайте - генерал, вы, Менотти, Гверцони, Саффи и Мордини... Где вы сядете?

- Если нужно, будет еще карета, две.. .

- А вермя-то их достать...

Я посмотрел на него и, обращаясь к Мордини, сказал ему:

- Мордини, я к вам и к Саффи с просьбой: возьмите энзам 365 и поезжайте сейчас на Ватерлооскую станцию, вы застанете train, а то вот этот господин заботится, что нам негде сесть и нет времени послать за другой каретой, Если б я вчера знал, что будут такие затруднения, я пригласил бы Гарибальди ехать по железной дороге, теперь это потому нельзя, что я не отвечаю, найдем ли мы карету, или коляску у теддингтонской станции, А пешком идти до моего дома я не хочу его заставить. (256)

- Очень рады, мы едем сейчас, - отвечали Саффи и Мордини.

- Поедемте и мы, - сказал Гарибальди, вставая. Мы вышли; толпа уже густо покрывала место перед Стаффорд Гаузом. Громкое продолжительное ура встретило и проводило нашу карету.

Менотти не мог ехать с нами, он с братом отправлялся в Виндзор. Говорят, что королева, которой хотелось видеть Гарибальди, но которая одна во всей Великобритании не имела н ато права, желала нечаянно встретиться с его сыновьями. В этом дележе львиная часть досталась не королеве...



III. У НАС



День этот удался необыкновенно и был одним из самых светлых, безоббачных и прекрасных дней - последних пятнадцати лет. В нем была удивительная ясность и полнота, в нем была эстетическая мера и законченность - очень редко случающиеся. Одним днем позж - и праздник наш не имел бы того характера. Одним не итальянцем больше, и тон был бы другой, по крайней мере была бы боязнь, что он исказится. Такие дни представляют вершины .. Дальше, выше, в сторону - ничего, как в пропетых звуках, как в распустившихся цветах.

С той минуты, как исчез подъезд Стаффорд Гауза с фактотумами, лакеями и швейцаром сутерландского дюка и толпа приняла Гарибальди своим ура - на душе стало легко, все настроилось на свободный человеческий диапазон, и так осталось до той минуты, когда Гаирбальди, снова теснимый, сжимаемый народом, целуемый в плечо и в полы, сел в карету и уехал в Лондон.

На дороге говорили об разных разностях. Гарибальди дивился, что немцы не понимают, что в Дании побеждает не их свобода, не их единство, а две армии двух деспотических государств, ск оторыми они после не сладят 366.

- Если б Дания была поддержана в ее борьбе, - говорил он, - силы Австрии и Пруссии были бы отвле(257)чены, нам открылась бы линия дейсвий на противоположном береге.

Я заметил ему, что немцы - страшные нацпоналисты, что на них наклепали космополитизм, потому что их знали по книгам. Они патриоты не меньше французов, но французы спокойнее, зная, что их боятся. Немцы знают невыгодное мнение о себе других народов и выходят из себя, чтоб поддержать свою репутацию.

- Неужели вы думаете, - прибавил я, - что есть немцы, которые хотят отдать Венецию и квадрилатер? Может, еще Венецию, - вопрос этот слишком на виду, непраада этого дела очевидна, аристократическое имя действует на них; а вы поговорите о Триесте, который им нужен для торговли, и о Галиции или Познани, которые им нужны для того, чтоб их цивилизовать.

Между прочим, я передал Гарибальди наш разговор с Ледрю-Рооленом и прибавил, что, по моему мнению, Ледрю-Роллен прав.

- Без сомнения, - сказал Гарибальди, - соваршенно прав. Я не подумал об этом. Завтра поеду к нему и к Луи Блану. Да нельзя ли заехать теперь? - прибавил он.

Мы были на Вондсвортском шоссе, а Ледрю-Роллен живет в Сен Джонс Вуд-парке, то есть за восемь миль. Пришлось и мне a limpresario сказать, что это материально невозможно.

И опять минутами Ганибальди задумывался и молчал, и опять черты его лица выражали ту великую скорбь, о которой я упоминал. Он глядел вдаль, словно искал чего-то на горизнте. Я не прерывал его, а смотрел и думал: "Меч ли он в руках проведения", или нет, но наверное не полководец по ремеслу, не генерал. Он сказал святую истину, говоря, что он не солдат, а просто человек, вооружившийся, чтоб защитить поруганный очаг свой. Апостол-воин, готовый проповедовать крестовый поход и идти во главе его, готовый отдать за свой народ свою душу, своих детей, нанести и вынести страшные удары, вырвать душу врага, рассеять его прах... и, позабывши потом победу, бросить окровавленный меч свой вместе с ножнами в глубину морскую...

Все это и именно это поняли народы, поняли массы, поняла чернь - тем ясновидением, тем откровением, ко(258)торым некогда римские рабы поняли непонятную тайну пришествия Христова, и толпы страждущих и обремененных, женщин и старцев - молились кресту казненного. Понять, значит для них уверовать, уверовать - значит чтить, молиться.

Оттого-то весь плебейский Теддингтон и толпился у решетки нашего дома, с утра поджидая Гарибальди. Когда мы подъехали, толпа в каком-то исступлении бросилась его приветствовать, жала -ему руки, кричала:

"God bless you, Garibaldi!" 367; женщины хватали руку его и целовали, целовали край его плаща - я это видел своими глазами, - подымали детей своих к нему, плакали... Он, кпк в своей семье, улыбаясь, жал им руки, кланялся и едва мог пройти до сеней. Когда он взошел, крик удвоился - Гарибальди вышел опять и, положа обе руки на грудь, кланялся во все стороны. Народ затих, но остался и простоял все время, пока Гарибальди уехал.

Трудно людям, не видавшим ничего подобного, - людям, выросшим в канцеляриях, казармах и передней, понять подобные явления - "флибустьер", сын моряка из Ниццы, матрос, повстанец... и этот царский прием! Что он сделал для английского народа?.. И добрые люди ищут, ищут в голове объяснения, ищут тайную пружину. "В Англии удивительно с каким плутовством умеет начальство устраивать демонстрации... Нас не проведешь - Wir wissen, was wir wissen 368 - мы сами Гнейста читали!"

Чего доброго, может, и лодочник в Неаполе, который рассказывал 369, что медальон Гарибальди и медальон богородицы предохраняют во время бури, был подкуплен партией Сиккарди и министерством Веносты!

Хотя оно и сомнительно, чтоб журнальные Видоки, особенно наши москворецкие, так уж ясно могли отгадывать игру таких мастеров, как Палмерстон, Гладстрн и Кo, но все же иной раз они ее скорее поймут, по сочувствию крошечного паука с огромным тарантулом, чем секрет гарибальдиевского приема. И это превосходно для них, - пойми они эту тайну, им придется по(259)веситься на ближней осине. Клопы на том только осноавнии и могут жить счачтливо, что они не догадываются о своем запахе. Горе клопу, у которого раскроется человеческое обоняние...

...Маццини приехал тотчас после Гарибальди, мы все вышли его встречать к воротам. Народ, услышав, кто это, громко приветствовал; народ вообще ничего не имеет против него. Старушечий страх перед конспиратором, агитатором начинается с лавочников, мелких собственников и проч.

Несколько слов, которые сказали Маццини и Гарибальди, известны читателям-"Колокола", мы не считаем нужным их повторять.

...Все были до того потрясены словами Гарибальди о Маццини, тем искренним голосом, которым они были сказаны, той полнотой чувства, которое звучало в них, той торжественностью, которую они приобретали от ряда предшествовавших событий, что никто не отвечал, один Маццини протянул руку и два раза повторил: "Это слишком". Я не видал ни одного лица, не исключая прислуги, которое не приняло бы вида recueilli 370 и не было бы взволновано сознанием, что тут пали великие слова, что эта минута вносилась в историю.

...Я подошел к Гарибальди с бокалом, когда он говорил о России, и сказал, что его тост дойдет до друзей наших в казематах и рудниках, что я благодарю его за них.

Мы перешли в другую комнату. В коридоре понабрались разные лица, вдруг продирается старик итальянец, стародавний эмигрант, бедняк, делавший мороженое, он схватил Гарибальди за полу, остановил его и, заливаясь слезами, сказал:

- Ну, теперь я могу умереть; я его видел, я его видел!

Гарибальди обнял и поцеловал старика Тогда старик, перебиваясь и путаясь, с страшной быстротой народного итальянского языка, начал рассказывать Гарибальди свои похождения и заключил свою речь удивительным цветком южного красноречия:

- Я теперь умру покойно, а вы - да благословит вас бог - живите долго, живите для нашей родины, живите для нас, живите, пока я воскресну из мертвых! (260)

Он схватил его руку, покрыл ее поцелуями и, рыдая, ушел вон.

Как ни привык Гарибальди ко всему этому, но, явным образом взволнованный, он сел на небольшой дивмн, дамы окружили его, я стал возле дивана, и на него налетело облако тяжелых дм - но на этои раз он не вытерпел и сказал:

- Мне иногда бывает страшно и до того тяжело, что я боюсь потерять голову... слишком много хотошего. Я помню, когда изгнанником я возвращался из Америки в Ниццу - когда я опять увидал родительский дом, нашел свою семью, родных, знакомые места, знакомых людей - я был удручен счастьем... Вы знаете, - прибавил он, обращаясь ко мне, - что и что было потом, какой ряд бедствий. Прием народа английского превзошел мои ожидания... Что же дальше? Что впереди?

Я не имел ни одного слова успокоения, я внутренне дрожал перед вопросом: что дальше, что впереди?

...Пора было ехать. Гарибальди встал, крепко обнял меня, дружески простился со всеми - снова крики, снова ура, снова два толстых полицейских, и мы, улыбаясь и прося, шли на брешу; снова "God bless you, Garibaldi, for ever" 371, и карета умчалась.

Все остались в каком-то поднятом, тихо торжественном настроении. То
Страница 48 из 50 Следующая страница