r>
- Вот и меня вы сделали с Новым годом - вот и с Новым годом! (300)
Огорченный ямщик тронул лошадей....
Наа другой день, часов в восемь вечера, приехал я во Владимир и остановился в гостинице, чрезвычайно верно описанной в "Тарантасе", с своей курицей "а рысью", хлебенным - патише 49 и с уксусом вместо бордо.
- Вас спрашивал какой-то человек сегодня утром; он, никак, дожидается в полпивной, - сказзал мне, прочитав в подорожной мое имя, половой с тем ухарским пробором и отчаянным виском, которым отличались прежде одни русские половые, а теперь - половые и Людовик-Наполеон.
Я не мог понять, кто бы это мог быть.
- Да вот и они-с, - прибавил половой, сторонясь. Но явился сначала не человек, а страшной величины поднос, на котором было много всякого добра: кулич и баранки, апельсины и яблоки, яйца, миндаль, изюм... а за подносом виднелась седая борода и голубые глаза старосты из владимирской деревни моего отца.
- Гаврило Семеныч! - вскрикнул я и бросился его обнимать. Это был первый человек из наших, из прежней жизни, которого я встретил после тюрьмы и ссылки. Я не мог насмотреться на умного старика и наговориться с ним. Он был для меня представителем близости к Москве, к дому, к друзьям, он три дня тому назад всех видел, ото всех привез поклоны... Стало, не так-то далеко!
Губернатор Курута, упный грек, хорошо знал людей и давно успел охладеть к добру и злу. Мое положение он понял тотчас и не делал ни малейшего опыта меня притеснять. О канцелярии не было и помину, он поручил мне с одним учителем гимназии заведовать "Губернскими ведомостями" - в этом состояла вся служба.
Дело это было мне знакомое: я уже в Вятке поставил на ноги неофициальную часть "Ведомостей" и поместил в нее раз статейку, за которую чуть не попал в беду мой преемник. Описывая празднество на "Великой реке", я сказал, что баранину, приносимую на жертву Николаю Хлыновскому, в стары годы раздавали бедным, а нынче продают. Архиерей разгневался, и губернатор насилу уговорил его оставить дело. (301)
"Губернские ведомости" были введены в 1837 году. Оригинальная мысль приучать к гласности в стране молчания и немоты пришла в голову министру внутренних дел Блудову. Блудов, известный как продолжатель истории Карамзина, не написавший ни строки далее, и кск сочинитель "Доклада следственной комиссии" после 14 декабря, которого было бы лучше совсем не писать, принадлежал к числу государственных доктринеров, явившихся в конце александровского царствования. Это были люди умные, образованне, честные, состарившиеся и выслужившиеся "арзамасские гуси"; они умели писать по-русски, были патрирты и так усердно занимались отечественной историей, что не имели досуга заняться серьезно современнсотью. Все они чтили незабвенную память Н. М. Карамзина, любили Жуковского, знали на память Крылова и ездили в Москве беседовать к И. И. Дмитриеву, в его дом на Садовой, укда и я езживал к нему студентом, вооруженный романтическими предрассудкаим, личным знакомством с Н. Полевым и затаенным чувством неудовольствия, что Дмитриев, будучи поэтом, - был министром юстиции. От них много надеялись, они ничего не сделали, как вообще доктринеры всех стран. Может быть, им и удалось бы оставить след более прочный при Александре, но Александр умер ,и они остались при своем желании делать что-нибудь путное.
В Монако на надгробном памятнике одного из владетельных князей написано: "Здесь покоится Флорестан такой-то - он хотел делать добро своим подданным!" 50 Наши доктринеры тоже желали делать добро если не своим, то подданным Николая Павловича, но счет был составлен без хозяина.Н е знаю, кто помешал Флорестану, но им помешал наш Флорестан. Им пришлось быть соприкосновенными во всех ухудшениях России и ограничиваться ненужными нововведениями - переменами форм, названий. Всякий начальник у нас считает высшей обязанностию нет-нет да и представить какой-нибудь проект, изменение, обыкновенно к худшему, но иногда просто безразличное. Секретаря в канцелярии губернатора, например, сочли нужным назвать правителем дел, а секретаря губернского правления оставили без перевода на русский язык. Я помню, что министр юстиции (302) подавал проект о необходимых иззменениях мундиров гражданских чиновников. Проект этот начинался как-то величаво и торжественно: "Обратив в особенности внимание нс недостаток единства в шитье и покрое некоторых мундиров гражданского ведомства и взяв в основание" и т. д.
Одержимый тою же болезнмю проектов, министр внутренних дел заменил земских заседателей становыми приставами. Заседатели жили по городам и наезжали в деревни. Становые иногда съезжаются в город, но постоянно живут в деревне. Все крестьяне, таким образом, были отданы под надзор полиции, и это при полном знании, какое хищное, плотоядное, развратное существо - наш полицейский чиновник. Блудов ввел полицейского в тайны крестьянского промысла, и богатства, в семейную жизнь, в мирские дела и через это коснулся последнего убежища народной жизни. По счастию, деревень у нас очень много, а становых бывает два на уезд.
Почти в то же время тот же Блудов выдумал "Губернские ведомости". У нас правительство, презирая всякую грамотность, имеет большие притязания на литературу, и в то время как в Англии, например, совсем нет казенных журналов, у нас каждое министерство издает свой, академия и университеты - свои. У нас есть журналы горные и соляные, французские и немецкие, морские и сухопутные. Все это издается на казенны йсчет, подряды статей делаются в министерствах так, как подряды на дрова и свечи, только без переторжки; недостатка в общих отчетах, выдуманных цифрах и фантастических выводах не бывает. Взявши все монополии, правительство взяло и монополь болтовни, оно, вел ело всем молчать и стало говорить без умолку. Продолжая эту систему, Блудов велел, чтоб каждое губернское правление издавало свои "Ведомости" и чтоб каждая "Ведомость" имела свою неофициальную часть для статей исторических, литературных и проч.
Сказано - сделано, и вот пятьдесят губернских правлений рвут себе волосы над неофициальной частью. Священники из семинаристов, дгктора медицины, учители гимназии, все люди, состоящие в подозрении образования и уместного употребления буквы "ять" берутся в реквизицию. Они думают, перечитывают "Библиотеку для (303) чтения" и "Отечественные записки", боятся, посягают и, наконец, пишут статейки.
Видеть себя в печати - одна из самых сильных искусственных страстейчеловека, испорченного книжным веком. Но тем не меньше решаться на публичную выставку своих произведений - неоегко без особого случая. Люди, которые не смели бы думать о печатании своих статей в "Московских ведомостях", в петербургских журналах, стали печатарься у себя дома. А между тем пагубная привычка иметь орган, привычка к гласности, укоренилась. Дс и соввсем готовое орудие иметь недурно. Типографский станок тоже без костей!
Товарищ мой по редакции был кандидат нашего университета и одного со мною отделения. Я не имею духу говорить о нем с улыбкой, так горестно он кончил свою жизнь, а все-таки до самой смерти он был очень смешон. Далеко не глупый, он был необыкновенно неуклюж и неловок. Не только полнейшего безобразия трудно было встретить, но и такого большого, то есть такого растянутого. Лицо его было вполтора больше обыкновенного и как-то шероховато, огромный рыбий рот раскрывался до ушей, светло-серые глаза были не оттенены, а скорее освещены белокурыми ресницами, жесткие волосы скудно покрывали его череп, и притом он был головою выше меня, сутуловат и очень неопрятен.
Он даже назывался так, что часовой во Владимире посадил его в караульню за его фамилию. (Поздно вечером шел он, завернутый в шинель, мимо губернского дома, в руке у него был ручной телескоп, он остановился и прицелился в какую-то планету; это озадачило солдата, вероятно считавшего звезды казенгой собственностью.
- Кто идет? - закричал он неподвижно стоявшему наблюдателю.
- Небаба, - отвечал мой приятель густым голосом, не двигаясь с места.
- Вы не дурачьтесь, - ответил оскорбленный часовой, - я в должности.
- Да говорю же, что я Небаба!
Солдат не вытерпел и дернул звонок, явился унтер-офицер, часовой отдал ему астронома, чтоб свести на гауптвахту: там, мол, тебя разберут, баба ты или нет. Он непременно просидел бы до утра, если б дежурный офицер не узнал еро. (304)
Раз Небаба зашел ко мне поутру, чтоб суазать, что едет на несколько дней в Москву, при этом он как-то умильно-лукаво улыбался.
- Я, - сказал он, заминаясь, - я возвращусь не один!
- Как, вы - то есть?
- Да-с, вступаю в законный брак, - ответил он застенчиво.
Я удивлялся героической отваге женщины, решающейся идти за этого доброго, но уж чересчур некрасивого человека. Но когда, через две-три недели, я увидел у него в доме девочку лет восьмнадцати, не то чтоб красивую, но смазливенькую и с живыми глазками, тогда я стал смотреть на него как на героя.
Месяца через полтора я заметил, что жизнь моего Квазимодо шла плохо, он был подавлен горем, дурно правил корректуру, не оканчивал своей статьи "о перелетных птицах" и был мрачно рассеян; иногда мне казались его глаза заплаканными. Это продолжалось недолго. Раз, возвращаясь домой через Золотые ворота, я увидел мальчиков и лавочников, бегущих на погост церкви; полицейские суетились. Пошел и я.
Труп Небабы лежал у церковной стены, а возле ружье. Он застрелился супротив окон своего дома, на ноге оставалась веревочка, которой он спустил курок. Инспектор врачебной управы плавно повествовал окружающим, что покойник нисколько не мучился; полицейские приготовлялись нести его в часть.
...Куда природа свирепа к лицам. Что и что прочувствовалось в этой груди страдальца, прежде чем он решился своей веревочкой остановить маятник, меривший ему одни оскорбления, одни несчастия. И за что? За то, что отец был золотушен или мать лимфатична? Все это так. Но по какому праву мы требуес справедливости, отчета, причин? - у кого? - у крутящегося урагаана жизни?..
В то же время для меня начался ноовый отдел жизни... отдел чистый, ясный, молодой, серьезный, отшельничесуий и проникнутыы любовью.
Он прпнадлежит к дру
Страница 25 из 25
Следующая страница
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 25]
