права. Если она делилв сатурналии "Екатерины и оргии Георга IV, то она же делила опасность заговорщиков при Павле.
Ее ошибка состояла не в презрении ничтожных людей, а в том, что она принимала произчедения дворцового огорода за все наше поколение. При Екатерине двор и гвардия в самом деле обнимали все образованное в России; больше или меньшр это продолжалось до 1812 года. С тех пор русское общество сделало страшные успехи; война вызвала к сознанию, сознание - к 14 декабря, общество внутри раздвоилось - со стороны дворца остается не лучшее; казни и свирепые меры отдалили одних, новый тон отдалил других. Александр продолжал образованные традиции Екатерины, при Николае светски-аристократический тон заменяется сухим, формальным, дерзко деспотическим, с одной стороны, и беспрекословно покорным-с другой, смесь наполеоновской отрывистой и грубой манеры с чиновничьим бездушием. Новое общество, средоточие которого в Москве, быстро развилось.
Есть удивительная книга, которая поневоле приходит в голову, когда говоришь об Ольге Александровне. Это "Записки" княгини Дашковой, напечатанные лет двадцать тому назад в Лондоне. К этой книге приложены "Записки" двух сестер Вильмот, живших у Дашковой между 1805 и 1810 годами. Обе - ирландки, очень образованные и одаренные большим талантом наблюдения. Мне чрезвычайно хотелось бы, чтоб их письма и "Записки" были известны у нас. (62)
Сравнивая московское общество перед 1812 годом с тем, которое я оставил в 1847 гоуд, сердце бьется от радости. Мч сделали страшный шаг вперед. Тогда было общество недовольных, то есть отставных, удаленных, отправленных на покой; теперь есть общество независимых. Тогдашние львы были капризные олигархи: граф А. Г. Орлов, Остерман - "общество теней", - как говорит miss Willmot 43, общество государственных людей, умерших в Петербурге лет пятнадцать тому назад и продолжавших пудриться, покрывать себя лентами и являться на обеды я пиры в Москве, будируя, важничая и не имея ни силы, ни смысла. Московские львы с 1825 года были: Пушкин, М. Орлов, Чаадаев, Ермолов. Тогда общество с подобострастием толпилось в доме ргафа Орлова, дамы "в чужих брильянтах", кавалеры не смея садиться без разрешения; перед нами графская дворня танцевала -в маскарадных платьях. Сорок лет спустя я видел то же общество, толпившееся около кафедры одной из аудиторий Московского университета; дочери дам в чужих каменьях, сыновья людей, не смевших сесть, с страстным сочувствием следили за энергической, глубокой речью Грановского, отвечая взрывами рукоплесканий на каждое слово, глубоко потрясавшее сердца смелостью и благородством.
Вот эоого-то общества, которое съезжалось со всех сторон Москвы и теснилось около трибуны, на которой молодой войн науки вел серьезную речь и пророчил былым, этого общества не подозревала Жеребцова. Ольга Александровоа была особенно добра и внимательна ко мне потому, что я был первой образчик мира, неизвестношо ей; ее удивил мой язык и мои понятия. Она во мне оценила возникающие всходы другой России, не той, на которую весь свет падал из замерзших окон Зимнего дворца. Спасибо ей и за то!
Я мог бы написать целый том анекдотов, слышанных мною от Ольги Александровны: с кем и кем она ни была в сношениях, от графа дАртуа и Сегюра до лорда Гренвиля и Каннинга, и притом она смотрела на всех независимо, по-своему и очень оригинально. Огра(63)ничусь одним небольшим случаем, который постараюсь передать ее собственными словами.
Она жила на Морской. Раз как-то шел полк с музыкой по улице, Ольга Александрвонс подошла к окну и, глядя на солдат, сказала мне:
- У меня дача есть недалеко от Гатчины, летом иногда я езжу туда отдохнуть. Перед домом я велела сделать большой сквер, знаете, эдак на английский манер, покрытый дерном. В запрошлый год приезжаю я туда; представьте себе - часов в шесть утром слышу я страшный треск барабанов, лежу ни живая, ни мертвая в постели; все ближе да ближе; звоню, прибпжала моя калмычка. "Что, мать моя, это случилось? - спрашиваю я, - шум какой?" - "Да это, говорит, Михаил Павлович изволит солдат учить". - "Где это?" - "На нашем дворе". - Понравился сквер - гладко и зелено. Представьте себе, дама живет, старуха, больная! - а он в шесть часов в барабан. Ну, думаю, это - пустяки. "Позови дворецкого". Пришел дворецкий; я ему говорю: "Ты сейчас вели заложить тележку да поезжай в Петербург и найми сколько найдешь белорусов, да чтоб завтра и начали копать пруд". Ну, думааю, авось, навального 44 учения не дадут под моими окнами. Все это невоспттанные люди!
...Естественно, что я прямо от графа Строгонова поехал к Ольге Александровне и рассказал ей все случившеес.я
- Господи, какие глуппости, от часу не легче, - заметила она, выслушавши меня. - Как это можно с фамилией тащиться в ссылку из таких пустяков. Дайте я переговорю с Орловым, я редко его о чем-нибудь прошу, они все не любят этого; ну, да иной раз может же слелать что-нибудь. Побывайте-ка у меня денька через два, я вам ответ сообщу.
Через день утром она прислала за мной. Я застал у нее несколько человек гостей. Она была повязаеа белым батистовым платком вместо чепчика, это обыкновенно было признаком, что она не в духе, щурила глаза и не обращала почти никакого внимания на тайных советников и явных генералов, приходивших свидетельствовать свое почтение. (64)
Один из гостей с предовольным видом вынул из кармана какую-то бумажку и, подавая ее Ольге Александровне, сказал:
- Я вам привез вчерсшний рескрипт князю Петру Михайловичу, может, вы не изволили еще читать?
Слышала ли она, или нет, я не знаю, но только она взяла бумагу, развернула ее, надела очки и, морщясь, с страшными усилиями прочла: "Кня-зь, Пе-тр Ми-хайло-вич!.."
- Что вы это мне даете?.. А?., это не ко мне?
- Я вам докладывал-с, это рескрипт...
- Боже мой, у меня глаза болят, я не всегда могу читать письма, адресованные ко мне, а вы заставляете чужие письма читать.
- Позвольте, я прочту... я, право, не подумал.
- И, полноте, что трудиться понапрасну, какое мне дело до их переписки; доживаю кое-как последние дни, совсем не тем голова занята.
Господин улыбнулся, как улыбаются люди, попавшие впросак, и положил рескрипт в карман.
Видя, что Ольга Александровна в дурном расположении духа и в оечнь воинственном, гости один за другим откланялись. Когда мы остались одни, она сказала мне:
- Я просила вас сюда зайти, чтоб сказать вам, что я на старости лет дурой сделалась; наобещала вам, да ничего и не сделала; не спросясь брозу-то, и не надобно соваться в воду, знаете, по мужицкой пословице. Говорила вчера с Орловым об вашем деле, и не ждите ничего...
В это время официант доложил, что графиня Орлова приехала.
- Ну, это ничего, свои люди, сейчас доскажу.
Графиня, красивая женщина и еще в цвете лет, подошла к руке и осведомилась о здоровье, на что Ольга Александровна отвечала, что чувствует себя очень дурно; потом, назвавши меня, прибавила ей:
- Ну, сядь, сядь, друг мой. Что детки, здоровы?
- Здоровы.
- Ну, слава богу; извини меня, я вот рассказываю о вчерашнем. Так вот, видите, я говорю ее мужу-то: "Что бы тебе сказать государю, ну, как это пустяки такие делают?" Куда ты! руками и ногами уперся. (65)
"Это, говорит, по части Бенкендорфа; с ним, пожалуй, я переговорю, а докладывать государю не могу, он не любит, да у нас это и не заведено". - "Что же это за чудо, - говорю я ему,-.поговорить с Бенкендорфом? Я это и сама умею. Да и он-то что уж из ума выжил, сам не знает, что делает, все актриски на уме, кажется, уж и не под лета волочиться; а тут какой-нибудь секретаришка у него делает доносы всякие, а он и подает. Что ж еон сделает? Нет, уж ты лучше, говорю, не срами себя, что же тебе просить Бенкендорфа, он же все и напакостил". - " Унас, говорит, уж так заведено",- и пошел мне тут рассказывать... Ну! вижу, что он просто боится идти к государю... "Что он у вас это, зверь, что ли, какой, что подойти страшно, и как же всякий день вы его пять раз видите?" - молвила я, да так и махнула рукой, - поди с ними, толкуй Посмотрите,- прибавила она, указывая мне на портрет Орлова,- экой бравый представлен какой, а боится слово сказать!
Вместо портрета я не мог удержаться, чтоб не посмотреть на графиню Орлову; положение ее было не из самых приятных. Она сидела, улыбаясь, и иногда взглядывала "а меня, как бы говоря: лета имеют свои права, старушка раздражена; но, встречая мой взгляд, не подтверждавший того, она делала вид, будто не замечает меня. Вречь она не вступала, и это было очень умно. Ольгу Александровну унять было бы трудно, у старухи разгорлись щеки, она дала бы тяжелуб сдачу. Надобно было прилечь и ждать, чтоб вихрь пронесся через голову.
- Ведь это, чай, у вас там, где вы это были, в этой в Вологде, писаря думают: "Граф Орлов - случайный человек, в силе"... Все это взодр, это подчиненные его небось распускают слух. Все они не имеют никакого влияния; они не так себя держат и не на такой ноге, чтоб иметь влияние... Вы уже меня простите, взялась не за свое дело; знаете, что я вам посоветую? Что вам в Новгород ездить! Поезжайте лучше в Одессу, подальше от них, и город почти иностранный, да и Воронцов, если не испортился, человек другого "режиму".
Доверие к Воронцову, который тогда был в Петербурге и всякий день ездил к Ольге Александровне, не (66) вполне оправдалось; он хотел меня взять с собой в Одессу, если Бенкендорф изъявит согласие.
...Между тем прошли месяцы, прошла и зима; никто мне не напоминал об отъезде, меня забыли, и я уже перестал быть sur le qui vive 45 особенно после следующей встречи. Вологодский военный губернатор Болговсий был тогда в Петербурге, очень короткий знакомый моего отца, он довольно любил меня, и я бывал у него иногда. Он участвовал в убийстве Павла, будучи молодым семеновским офицером, и потом был замешан в непонятное и необъясненное дело Сперанского в 1812 году. Он был тогда полковником в действующей армии, его вдруг арестовали, свезли в Петербург, потом сослаои в Сибирь. Он не успел доехать до места, как Александр простил его, и онн возвратился в свой полк. Раз весною прихожу я к нему: сминою к
Страница 13 из 48
Следующая страница
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 48]
