Владимир Гиляровский. Трущебные люди Страница 12

остя...

__ И вправду... Вот беда!

. Неловко...

Ты что ему, целый порошок всыпала?--спросил русак полковницу.

v Не нашла порошков. Я в стпкан от коробки из розовой отсыпала половину...

Половину... Эх, проклятая! Да ведь с этого слон сдохнет!.. Убью!

Он замахнулся кулаком на отскочившую полковницу.

Ул-лажила яво спать

На тесовую кровать! --

еле слышно, уткнувшись носом в стол, тянула баба.

К банкомету подошел мальчиу и что-то прошептал ему на ухо.

Дело... беги! -- ответил тот.-- Иоська, берись-ка за голову, вынесем на улицу, отлежится к утру! -- проговорил Семка и поднял лежавшего за ноги. Они оба понесли его на улицу.

Не сметь никто выходить до меня! -- скомандовал банкомет.

Все притихли.

На улице лил ливмя дождь. Семка и Иоська ухватили гостя под руки и потащили его к Цветному бульвару. Никому не было до этого дела.

А там, около черного отверстия, куда водопадом стремилась уличная вода, стоял мальчишка-карманник и

поддерживал железную решетку, закрывающую отверстие.

па край отверстия поставили принесенного и опустили его. Раздался плеск, затем громыхнула железная решетка, и все сиихло.

И концы в воду! -- заметил Иоська.

Сгниет -- не найдут, илом занесет али в реку унесет-- добавил карманник.



"КАТОРГА"

Не всякий поверит, что в центре столицы, рядом с блестящей роскошью миллионных домов, есть такие трущобы, от одного воздуха и обстановки которых люди, посещавшие их, падали в обморок.

Одну из подобных трущоб Москвы я часоо посещал в продолжение последних шести лет.

Это -- трактир на Хитровом рынке, известный под названием "Каторга".

Трущобный люд, населяющий Хитров рынок, метко скрестил трактиры на рынке. Один из них назван "Пересыльный", как намек на пересыльную тюрьму, другой "Сибирь", третий "Каторга". "Пересыльный" почище, и публика в нем поприличнее, "Сибирь" грязнее и посещается нищими и мелкими воришками, а "Каторга" нечто еще более ужасное.

Самый Хитров рынок с его ночлежными домами служит притоном всевозможных воров, зачачтую бежавших из Сибири.

Полицейские протоколы за много лет могут подтвердить, что большинство беглых из Сибири в Москве арестовываются именно на Хитровом рынке.

Арестант бежит из Сибири с одной целью -- чтобы увидеть родину. Но родины у него нет. Он отверже-кец общества. Все отступились от него, кроме таких же-как он, обитателей трущоб, которые посмотрят на него, "варнака Сибирского, генерала Забугрянского", как на героя.

Они, отверженцы,-- его родные, Хитров рынок Для него родина.

При прощаньяэ арестантов в пересыльной тюрьме"

оавляющихся в Сибирь в катторжные работы без емка, оставшиеся здесь говорят:

Прощай, бог даст увидимся в "Каторге".

. Постараемая! --отвечают сибиряки, и перед гла-

ами их рисуетсф Хитров рынок и трактир "Каторга".

J/[ в Сибири при встрече с беглыми арестанты-москвичи повторяют то же заветное слово...

Был сырой, осенний вечер, когда я в последний раз отворил низкую грязную дверь "Каторги"; мне нвстречу пахнул столб белого пара, смеси махорки, сизухи и прелой тряпки.

Гомон стоял невообразимый. Неясные фигурц, брань, лихие песни, звуки гармоеики и кларнета, бурленье пьяных, стук стеклянной посуды, крики о помощи... Все это смешивалось в общий хаос, каждый звук раздавался свм по себе, и ни на одном из них нельзя было остановить своего внимания...

С чем бы сравнить эту картину?!

Нет! Видимое мной не похоже на жилище людей, шумно празднующих какое-нибудь торжество... Нет, это не то... Не пооже оно и на берлогу диких зверей, отчаянно дерущихся между собой за кровавую добычу... Опять не то...

Может быть, читатели, вы слыхали от старых нянек сказку о Лысой горе, куда слетаются ведьмы, оборотни, нетопыри, совы, упыри, черти всех возратов и состоянии справлять адский карнавал? Что-то напоминающее этот сказочный карнавал я и увидел зесь. На полу лежал босой стариа с раскровавленяым лицом. Он лежал на спине и судорожно подергивался... 1-130 рта шла кровавая пена...

А как раз над его головой, откинувшись на спинку самодельного стула, под звуки квартета и гармоники ставной солдат в опорках ревет дикую песню:

Ка-да я был слабодна-ай мальчик...

Головой с бутылкой водки к двумя стаканами перегнул через лежавшего и побежал дальше...

прошел в середину залы и сел у единственного пустого столика.

Все те же типы, те же лица, что и прежде Лаврова я знаю давно. Он сын саященника, семинарист, совершенно спившийся с кругу и ставший безвозвратным завсегдатаем "Каторги" и ночлежных притонов. За все посещения мною в продолжение многих лет "Каторги" я никогда не видал Лаврова трезвым... Это-- здоровеноый двадцатипятилетний малый, с громадной, всклокоченной головой, вечно босой, с совершенно одичавшим, животным лицьм. Кроме водки, он ничего не приззнает, и только страшно сильная натура выносит такую беспросыпную, голодную жизнь...

К нашему столу подошла одна из "теток", баба лет тридцати, и, назвав меня "кавалером", попросила угостить "папиросочкой". Вскоре за ней подсел и мужик, справлявшийся у Лаврова обо мне и успокоившийся окончательно, когда после Лаврова один из половых, знавших меня, объяснил ему, что я не сыщик.

Уж извините, очень приятно быть знаклмыми-с, а мы было в вас ошиблись, думали, "легаш",-- протянулон мне руку, без приглашения садясь за стол.

Водочки дозвольте, а мы вам песенку сыграем. Вы у нас и так гостя спугнули,-- указывая на место, где сидел плечистый брюнет, сказал песенник.

Я дал два двугривенныъ, и песенники грянули "Капказскую".

В дверях главной залы появился новый субъект, красивый, щегольски одетый мужчина средних лет, с ловко расчесанной на обе стороны бородкой. На руках его горели дорогие бриллиантовые перстни, а из-под темной визитки сбегала по жилету толстая, изящная золотая цепь, увешанная брелоками.

То был хозяин заведения, теперь почетный гражданин и каввлер, казначей одного благотворительного общества, а ранее--буфетчик в трактире на том же Хитровом рынке теперь умершего Марка Афанасьева.

Хозяин самодовольно взглянул на плоды рук своих, на гудевшую пьяную ватагу, мановением руки приказал убрать все еще лежавшего и хрипевшего старика и сел за "хозяйский" стол у буфета за чай...

"Каторга" не обратила никакого внимания на хозяина и гудела по-прежнему...

В углу барышник снимал сапоги с загулявшего маете-го окруженного "тетками", и торговался, тщательно нотиривая голеиищи и стапаясь отодрать подошву.

ТрИ рубля, хошь умри!--топая босой ногой погрязеому полу, упирался мастеровой. ^

Шесть гривень хошь,-- получай! -- в десятый раз

овторяли оба, и каждый раз барышник тыкал в лицо сапогами мастеровому, показывая, будто "подметки-то отопрели, оголтелый черт! Три рубли, пра, черт!"

Отопрели! Сам ты, рыжая швабра, отопрел! Нет,ты кажи, где отопрели? Это дом, а не сапоги, дом...

Карраул, убили! --заглушили слова торгующихсядикие крики во весь пласт рухнувшей на грязный пол "тетки", которую кулаком хватил по лицу за какое-то слово невпопад ее возлюбленный.

Это за любовь-то мою, окаянный... за любовь-то МО...

Караул, убили! -- еще громче завопила она, получив новый удар сапогом по лицу, на этот раз от мальчишки-полового.

Знай наших, не умирай скорча! --кто-то с хохотом сострил по поводу плюхи...

Я расплатился и пошел к выходу.

Несколько лет тому назад здесь при мне так же поступили с княжной. Я вступился за нее, но, выручая ее, сам едва остался цел только благодаря тому, что княжну били у самого выхода да со мной был кастет и силач товарищ, с которым мы отделались от дравшихся на площади, где завсегдатаи "Каторги" боялись очень шуметь, не желая привлекать постороннюю публику, а пожалуй, и городового.

л вышел на площадь. Красными точками сквозь туман мерцали фонари двух-трех запоздавших торговок съестными припасами. В нескольких шагах от двери ваялся в грязи человек, тот ссмый, которого "убрали" по мановению хозяйской руки с пола трактира... Тихо было площади, только сквозь кой-где разбитые окна "кое где слышался гомон, покрывавшийся то октарова, оравшего "многую лету", то визгом пьяных "теток":

Пьем и водку, пьем и ром,

Завтра по миру пойдем...



ПОСЛЕДНИЙ УДАР

(Очерк из жизни биллиардных)

Он вошел в биллиардную. При его появлении начался шепот, взгляды всех обратились к нему.

-- Василий Яковлевич, Василий Яковлевич... капитан пришел! -- послышалось в разных углах.

А он стоял у дверей, прямой и стройный, высоко подняв свою, с седой львиною гривой, голову, и смотрел на играющих. На его болезненно-бледном лице появлялась порою улыбка. Глаза его из глубоких орбит смотрели бесстрастно, и изменялась лишь линия мертвенно-бледных губ, покрытых длинными седыми усами.

Капитан --своего рода знаменитость в мире биллиардных игроков.

Игра его была поистине изумительна. Он играл не по-маркерски, не по-шулерски, а блестящим вольным ударом.

Много лет существовал он одною игрой, но с каждым годом ему труднее и труднее приходиловь добывать рубли концом кия, потому что его игру узнали всюду и брали с него так много вперед, что только нужда заставляла его менять свой блестящий "капитанский" удар на иезуитские штуки.

В биллиардных посетителям даются разные прозвища, которые настолько входят в употребление, что собственные имена забываются. Так, одного прозвал "Енотовые штаны" за то, что он когда-то явился в махровых брюках. Брюк этих он и не носил уж после того много лет, но прозвание так и осталось за ним; другого почему-то окрестили "Утопленником", третьего -- "Подрядчиком", пятого -- "Кузнецом" и т. п.

Василия же Яковлевича звали капитаном, потому что он на самом деле был капитан в отставке -- Василий Яковлевич Казаков.

В юности, не кончив курса гимназии, он поступил в пехотный полк, в юнкера. Началась разгульная казарменная жизнь, с ее ленью, с ее монотонным шаганьем "справа по одному", с ее "нап-пле-чо!" и "шай, нак-кра-ул!" и пьянством при каждом удобном случае. А на пьянство его отец, почтовый чиновник какого-то уезднго городка, присылал рублей по десяти в месяц, а в праздники, получивши мзду с обывателей, и по четвертному билету.


Страница 12 из 15 Следующая страница