Владимир Гиляровский. Трущебные люди Страница 15

нивая его. Потом Корпелкин угостил всех на радостях водкой, а сам долло не хотел пить больше одной рюмки, но не вытерпел. К полуночи все его платье очутилось за буфетом, а он сам, размахивая руками, кричал, сидя в углу:

Н-ну их, подлецов... Кланяться за свой труд... Не хочу, подлецы! Эксплуататоры! Десять рублей в месяц...

Ну, в трущобе я... В трущобе... А вы, франты, не в трущобе, а? Да черти вас возьми... Холуи... Я здесь зато сам по себе... Я никого не боюсь... Я голоден -- меня накормят... Опохмелят... У меня есть -- я накормлю... Вот это по-товарищески... А вы... Тьфу! Вы только едите ДРУГ друга... Ради прибавки жалованья, ради заслуг каких-то продаете других, топите их... как меня утопили... .за что меня;> а зачто--кричал Корпелкин, валясь на пол...

Пьяный он всегда ругался и кричал в том же а трезвый ни с кем не говорил ни слова, а только

Думал, как бы добыть водки, чтоб напиться и ругаться.

-- Вчера бы гривенник дали, на стаканчик бы, а теперь и пятака не дадут! -- посмотрел он опять ца опорки.

Потом опять мелькнули в его воображении стои, ные ножки в розовых ботинках. Он посмотрел на един-ственный в "клоповнике" стол. Петька сидел в одной рубахе и наливал в стакан из штофа водку. Перед ним стоял студень с хреном.

-- Эй, барин, подходи, твой черед, мы уж опохмелились! -- крикнул он пьяным голосом Корпелкиму.

Корпелкин подошел и взял стакан.

-- И стюдень хароша-ай! -- причмокивал оборванец,тыча грязнгй рукой в жидкую, бурую массу...



ПОТЕРЯВШИЙ ПОЧВУ



Подпоручик Иванов вышел в отставку и с Кавказа, где квартировал его полк, приехал в один из городов средней России. Еще будучи юнкером, он получал от своей единственной родственницы, старушки тетки, жившей в этом городе, небольшие суммы денег и теперь, бросив службу "по служебным недоразумениям", приехал к тетке, чтобы пока, до новой должности, петежить трудное время.

Дорогой Иванов скромно мечтал о какой-нибудь должности на железной дороге или в конторе, о чистенькшй комнатке, о женитьбе.

Но предположения его не сбылись. Тетка умерла несколько лет тому назад, и он, совершенно одинокий, очутился в чужом городе без средств, без знания жизни. За короикое время розысков Иванов потратил несколько рублей, бывших при нем, и распродал остатки гардероба; у него осталось одно военное, сильно поно-Шенное пальто, и тр без погон, которые он не имел право носить в отставке и продал барышнику "на выжи-У*- Дошло до того, что хозяин гостиницы, где остановился Иванов, без церемонии выгнал его за неплатеж 'скольких рублей, и он вышел на улицу полуголодный, оскорбленный... За неделю, даже накануне, он и не мечтавший таком положении, в каком очутился. он пошел по улиице и начал заходить из магазина в магазин из конторы в контору, просил занятий, рассказывал обстоятельства, заставившие его искать работы, и всюду получал отказ то в притворно вежливой, то в бой форме.

Так, один купец, повертев в руках его чистенький указ об отставке, предложил поступить в швейцары подъезду.

-- Двери будешь отворять, калоши, платье снимать... жалованья пять, да чайных с красненькую набежит, а к празднику и с четвертную наподают, то. услужить смоги!

Иванов счел это предложение за глумление и yi сопровождаемый насмешками.

Заходил он под вечер на железную дорогу, в i дуктора просился, но здесь ему прямо сказали, что особой протекции высшего начальства мест не д никому.

Последняя надежда лопнула, и он бесцельно t дил по улицам, шлепая по лужам, образовавшимся два дня оттепели...

--• Куда же идти? -- поминутно задавал он себе прос и не находил ответа.

Мысли, одна нелепее другой, несбыточные над< ды мелькали в его голове:

"Что бы я нашел сейчас на улице тысячу рублей?.. Оделся бы щеголем, квартирку бы нанял... Кабинет, чтобы выходил окнами на полдень... Шторы сделаю, как у командира полка, суровые, с синей отделкой... Непременно с синей..."" Потом мысли его вдруг перескакивабт: он в бою, бросается со взаодом на дымящийся редут, захватывает неприятельское знамя...

Его поздрааляет отрядный командир; целует, навешивает ему с себя на грудь беленький крестик... Он уже ощущает крестик у себя на груди...

-- Эй, берегись! --раздается голос извозчика и разрушает сладкие мечты.

Иванов вдруг огляделся и почему-то устыдился своего военного, форменного пальт,о-- того самого пальто, надев которое два года тому назад в первый раз, при производстве, он воображал себя на верху счастья --и с презрением оглядывал всех "штафирок".

А теперь ему самому казалось, что все на него смотрят, как на не годного никуда человека, потерявшего почву бездомника.

Он при каждом случайно остановившемся на нем взгляде прохожего как-то терялся и отворачивслся в сторону...

Оборвснный рабочий, несший мешок щемок, своим взглядом также сконфузил Иванова.

"Отчего это этот оборвагец идет гордо, не стыдится, а мне стыдно своего пальто, еще очень приличного?"--задавал себе вопрос Иванов.

"Оттого, что у меня нет почвы, оттого, что рабочий, если его спросят, чем он занимается, ответмт: "Работаю", а если его спросят, где он живет, он назовет свой угол... Вот отчего..." -- думал Иванов и шел вперед без цели...

Он еще больше ослаб, утратил последнюю энергию. Зимняя оттепель способствовала этому, а голодный желудок усиливал нравственное сирадание. Он в сотый раз ощупывал свои пустые карманы, лазил за подкладку пальто, мечтая разыскать завалившуювя, можеь быть, монету. Наконец, снял ремень, которым был подпоясан, и продал его за семь копеек в съестной лавке.

Он вспомнил, что при въезде в город видел ряд постоялых дворов. Пятак он оставил в кармане для уплаты за ночлег, а за две копейки купил мерзлого хлеба и, спрятав в карман, ломал по кусочкам и ел из горсти. Это подкрепило силы. Проходя мимо часового магазина, он взглянул в окно. Большие стенные часы показывали семь. Было еще рано идти на постоялый двор, и Иванов зашел в биллиардную. Комната была полна народом. Шла крупная интересная игра. Публика внимательно следила за каждым ударом двух знаменитых игроков.

Иванов, игравший когда-то сам, увлекся, и, сидя около печки, пригрелся и забыл обо всем...

Однако игра кончилась. Кукушка выскочила из часов и прохрипела одиннадцать раз.

Боясь опоздать на ночлег, Иванов с трудом расстался с теплым углом светлой, веселой комнаты и вышел на улицу.

Подмерзло. Крупными хлопьями, напоминавшими куски ваты, валил снег, густым пологом спускаясь на улицу и ослепляя глаза.

Иванов долго шел, спрашивал прохожих и, наконец добрался, окоченев от холода, до окраины. Вопотя одногт из постоялых дворов были не заперты. Он во-шел в кухню.

Переночевать бы у вас,-- обратился он к дворни- ку, аппетитно евшему жирные щи с крошеной солониной

С лошадью?--спросил дворник.

У меня лошади нет... я один...

Один? Без лошадей не пускаем... Мы уж учены...обкрадывали...

Рядом ступай, там и жуликов пускают! -- послышался голос с полате.й.. И еще новый голос энергичноприбавил:

Гони его к лешему, Федот, по шее его!..-- Иванов вышел.

Из теплой избы, с запахом горячих щей, он опять очутиля на улице.

Он пстоял на улице, посмотрел, цел ли пятак в кармане, подошел к соседним воротам и долго прислушивался. Было тихо, только слышалось фырканье лошадей и изредка удар копыт о полозья саней.

Он начал стучаться и стучал долго.

Кто тут? -- отозвались наконец со двора.

Пустите переночевать!



Двор полон, лошади негде поставить! Двреь отворилась. На пороге стоял дворник.

Я. заплачу... Вот пять копеек...

-- Уходи, пока ребра целы, жулье... Ишь, ворище, барабанит, будто домой пришел!

Дверь с треском захлопнклась.

Измученгый, голодный, оскорбленный, Иванов скорее упал, чем сел на занесенную снегом лавочку у ворот. В голове шумело, ноги коченели, руки не попадалив рукава... Он сидел. Глаза невольно начали слипать-ся... Иванов сознавал, что ему надо идти, но не в силах был подняться... Он понемногу замирал...

Удар часового колокола вывел его на момент из забытья... Бьют часы... Он считает: один... два... три., четыре... пять.

Звуки все учащаются Он считает двенадцать, тринадцать... четырнадцать... двадцать... Все чаще и чаще бьют удары колокола... Пожарный набат... Зарево передним.. Вот он около пожара.. Пылает трехэтажный дом...П ламя длинными языками вырывается из окон третьего этажа...

Вдруг в одном окне показывается стройная женская фигура в голубом платье... Она умоляет о помощи... ломает в отчаянии руки... К окну подставлена лестница, но никто из пожарных не осмеливается лезть в огонь. А фигура в окне продолжает умолять о помощи... Ее роскошную пепельную косу уже охватывает пламанем... Тогда он, Иванов, брсоается в огонь и спасает. Он чувствует приятную тяжесть на своем плече, слышит аплодисменты, одобрения толпы... Руки его обожжены, концы пальцев ноют, но он чувствует себя в блаженном состоянии... Вот он вместе со спасенной красавицей уже в комнате. Самовар стоит на столе. Сквозь голубой полусвет он видит ее, роскошную блондинку; признательно, с любовью, смотрит она ему в глаза... Ему бесконечно хорошо, только ноют обожженные пальцы рук...

Он засыпает на мягком голубом диване...

Вдруг странную, непонятную боль ощущает он в голове, во всем теле... Он пробует открыть глаза, встать, но не может пошевелиться... Он чувствует только, что кто-то обхватил железными ладонями его голову и безжалостно вертит уши... Боль невыносимая...

Иванов старается спросить, что с ним делают, но с языка срывается стон. В ответ слышны слова: "Жив еще, три шибче!"

И опять началась та же ужасная пытка...

Наконец, он открыл глаза. Перед ним стояли люди в шубах и солдатских шинелях. Один тер ему обеими руками уши, а двое других оттирали снегом руки, и еще кто-то держал перед лицом фонарь...

-- Вали на извозчика да вези пьянчугу в больницу, вишь, весь обморозрлся!..-- проговорил оттиравший уши, и Иванова взвалили в извозчичьи сани...

В городе в том же году появился молодой нищий на костылях, без пальцев на обеих руках. Он не просил у прохожих, а только на несколько минут останавливался На темных перекрестках и, получив несколько копеек, Уходил в свой угол.

Трущеба приобрела себе еще
Страница 15 из 15 Следующая страница