Владимир Гиляровский. Трущебные люди Страница 8

осквы и остановился в дешевых меблированных комнатах.

Продолжая закладываться, кое-как впроголодь, он добился до масленицы. В это время дети расхворались, жена тоже простудилась в сыром номере. А места все не было, и в перспективе грозил голодный пост.

И зачем это я русский, а не немец, не француз какой-нибудь! -- восклицал за рюмкой водки, перед своими товарищами, Ханов.

Да, воь иностранцам скабрезные шансонетки можно петь, а нам, толкователям Гоголя и Грибоедова, приходится под заграничные песни голодом сидеть...

И сидишь, и жена и дети сидят, а заработки никааой... Пойду завтра дрова колоть наниматься...

Зачем дрова! Еще в балагане можно заработать,-- заметил комик Костин, поглаживая свою лысинку.

В балагане? -- удивился Ханов.

Ну да, в балагане под Девичьим...

Стыдно, брат, в балагане...

Стыдно? Дурак! Да мы на эшафоте играли!

Что-о? -- протянул сквозь зубы столичный актер Вязигин, бывший сослуживеы и соперник Ханова по про винциальным сценам, где они были на одних ролях и где публика больше любила Ханова.



На эшафоте, говорю, играли... Приехали мы в Кирсанов. Ярмарка, все сараи заняты, играть негде. Гляжу я -- на площади эшафот стоит: преступников на кануне вывозили.

Ну и...

.-- Ну и к исправнику сейчас. Так, мол, и так, ваш-скородие, уступите эшафот на недельку, без нужды стоит. Уступил, всего по четыре с полтиной за помещение в вечер взял, и дело сделали, и "Аскольдову могилу" ставили.

Эт-то на эш-шаф-фоте?--ломался Вязигин.

На эшафотр...

Странно...

Ей-богу, брат Ханов, не брезгай балаганом...-- советовал Косин.

П-аслушайте, Ханов, я тоже советую: там, батенька мой, знаменитости играли, да-с...

Я согласен, господа, как бы ни зарабштать честным трудом... но как попасть туда?

А, пустяки... Я карточку дам Обиралову, содержателю балагана... Он мой... да... ну, я знаю его.

Спасибо, Вязигин, я пойду...

За здоровье балаганных актеров! -- крикнул Ханов, поднимая рюмку.

Костин, вечно ты балаганишь!--как-то странно, сквозь зубы процедил Вязигин...

*

был холодный, вьюжный день. Кутаясь в пальто и нахлобучив чуть не на уши старомодный цилиндр, Ханов бодро шагал к Девичьему полю.

uh то скользил по обледенелому тротуару, то чуть неДо колена вязнул в хребтах снега, навитых ветром около аооров и на перекрестках; порывистый ветер, с силой вырывавшийся из-за каждого угла, на каждом перекр врезывался в скважины поношенного пальто, леянои змеей вползал в рукава и чуть не сшибал с ног. рук попеременно пожимал уши, грел руки в холодных руковахмя на крахмаленные в рукав ШКИ> мешавшие просунуть как следует руку

Вот, наконец, и Девичье поле, занесенное глубоким снегом, тучами крутящимся над сугробом.

оПсередине поля плотники наскоро сшивали дощатый балаган. Около него стоял пожилой человек, в собольей шубе, окруженный толпой полураздетых, небритых субъектов и нарумяненных женщин, дрожавших от холода.

Он отбивался от них.

Да не надо, говорят, не надо, у меня труппа полна.

Иван Иванович, да меня возьмите хоть, ведь я три года у вас Илью Муромца представлял,-- приставал высокий, плотный субъект с одутловатым лицом.

Ты только дерешься, да пьянствуешь, да руга ешься неприлично на сцене, и так чуть к мировому из-за тебя не попал, а еще чиновник. Не надо, не надо.

Иван Иванович, нас-то вы возьмите, Христа ради, ведь есть нечего,-- упрашивали окружающие.

Не надо.

Ханов приосаниляс, принял горделивую позу, приподнял слегка цилиндр и спросил:

Иван Иванович Обиралов -- вы?

Я, что уггдно?

Вязигин просил вам передать.

Тот взял визитную карточку, прочитал и подал руку Ханову.

--- Очень приятно-с... От Вязигина? Мой приятель... Дела делали... пожалуйте в трактир-с!

Иван Иванович, как же, возьмете? -- упрашивала толпа.

Да ну, ступайте, что пристали? Сказал -- не надо, некогда... Пойдемте-с,-- и они с Хановым пошли.

Толпа направилась следом.

Ханов слышал, как про него говорили: "должно, наниматься", "актер", "куда ему, жидок", "не выдержит", "видали мы таких".

*

Народные гулянья начались. Девичье поле запестрело каруселями, палатками с игрушками, дешевыми лакомствами.

Посередине в ряд выросла целая фаланга высоких, длинных дощатых балаганов с ужасающими вывескака на одной громадный удав пожирал оленя, на другой негры-людоеды завтракали толстым европейцем в клетчатых брюках, на третьей какой-то богатырь гигантским мечом отсекал сотни голов у мирно стоявших черкесов. Богатырь был изображен на белом коне. Внизу красовалась подпись: "Еруслан богатырь и Людмиа прекрасная".

"Это, должно быть, я!" -- взглянув на рыцаря, улыбнулся Ханов, подход як балагану.

Около кассы, состоящей из столика и шкатулки, сидела толстая баба в лисьем салопе и дорогой шали.

_ Это балаган Обиралова? -- обратился к ней Ханов.

Балаганы с петрушкой, а это киятры!.. Это наши киятры... А вам чево?

Я актер Ханов, я играю сегодня.

Тьфу! а я думала, с человеком разговариваю! Балаган тоже!

"Хорошенькая встреча", -- подумал Ханов и поднялся четыре ступеньки на сцену.

По сцене, с изящным хлыстом в руке и в щегольской лисьей венгерке, бегал Обиралов и ругал рабочих. Он наткнулся на входившего Ханова.

-- Так нельзя-с! Так не делают у нас... Вы опоздали к началу, а из-за вас тут беспокойся. Пошел-те в уборную, да живо одеваться! -- залпом выпалил Обиралов, продолжая ходить.

Ханов хотел ответить дерзостью, но что-то вспомнил и пошел далее.

-- В одевальню? сюда пожалте... -- указал ему рабочий на дверь.

Ханов поднял грязный войлок, которым был завешан вход под сцену, и начал спускаться вниз по лесенке.

сценой было забранное из досок стойло, на гвоздях висели разные костюмы, у входа сидели солда-чы, котоым, поплевывая себе на руки, малый в казинетовом пиджаке мазал руки и лицоо голландской сажей. •чалее несколько женщин белились свинцовыми белила-и и подводили себе глаза. Несколько человек, уже подне одетые в измятые боярские костюмы, грелись у УгУна с угольями. Вспыхивавшие синие языки пламени

мельком освещали нагримированные лица, казавшиеся при этом освещении лицами трупов.

Ханов оделся также в парчовый костмю, более богатый, чем у других, и прицепил фельдфебельскую шашку, исправлявшую должность "меча-кладенца".

Напудрив лицо и мазнув раза два заячьей лапкой с суриком по щекам, Ханов вышел на сцену.

По сцене важно разгуливал, нося на левой руке бороду, волшебник Черномор. Его изображал тринадцатилетний горбатый мальчик, сын сапожника-пьяницы. На кресле сидела симпвтичная молодая блондинка в шелковом сарафане с открытыми руками и стучала от холода зубами. Около нее стояла сухощавая, в коричневом платье, повязанная черным платком старуха, заметно под хмельком, и что-то доказывала молодой жестами.

Мама, щец хоть принеси... Свари же...

Щец! Щец!.. Дура!.. Деньги да богатство к тебе сами лезли... Матери родной пожалеть не хотите... Щец!

Мама, оставьте этот разговор... Не надо мне ничего, лучше голодать буду.

В публике слышался глухой шум и аплодисменты.! Обиралов подошел к занавесу, посмотрел в дырочку на! публику, пощелкал ногтем большого пальца по полотну' занавеса и кривнул: "Играйте!"

Плохой военный оркестр загтемел. У входа в балаган послышались возгласы:

-- К началу-у-у, начинаем, сейчас начнеи! Наконец, оркестр кончил, и занавес, скрипя и стуча,поднялся.

Началось представление.

Публика, подняв воротники шуб, смотрела на полураздетых актеров, на пляшущих в одних рубашонказ детей и кричала после каждого акта "бис".

в первый день пьеса была сыграна двадцать три раза

К последнему разу Черномор напился до бесчув-|1 ствия; его положили на земляной пол уборной и игра-| ли без Черномора.

После представления Ханов явился домой веселый рассказал жене о своем дебюте. Оба много смеялиа

На следующий и на третий день он играл в надеж* де на скорую получку денег и не стеснялся. Публика была самая безобидная: дети с няньками в ложах ипевых рядах и чернорабочие на "галдарее". Последние любили сильные возгласы и резкие жесты, и Ханов стался ИГрать для них. Они были счастливы и принимали Ханова аплодисментами.

Аплодисмент балагана -- тоже аплодисмент. Ханов старался для этой безобидной публики и пожалуй, в те минуты был счастлив знакомым ему счастьем.

Он знал, что доставляет удовольствие пубилке, и не разбирал, какая это публика.

Дети и первые ряды аплодировали Людмиле. Они видели ее свежую красоту и симпатизировали ей. Симпатия выражалась аплодисментами. В субботу на масленой особенно принимали Людмилу. Она была лучше, чем в прежние дни. У ней как-то особенно блестели глаза и движения были лихорадочны. Инога с ней бывало что-то странное: выходя из-за кулис, Людмила должна была прьйти через всю сцену и сесть на золочеый картонный трон. Людмила выходила, нетвердыми шагами шла к трону, притом вдруг останавливалась или садилась на другой попутный стул, хваталась руками за голову, и, будто проснувшись от глубокого сна, сверкала блестящими, большими голубыми глаззами, и шла к своему трону. Это ужасно к ней шло. Она была прекрасна, и публика ценила это.

Ей аплодировали и удивлялись.

В три часа дня играли "Еруслана" в пятнадцатый раз. Публика переполнила балаган.

К началу! К началу! -- неистово орал швейцар в ливрее с собачьим воротником, с медным околышем на шляпе.

Появление Людмилы встретили аплодисментами. Она вышла еще красивее, глаза ее были еще больше, еще ярче блестели.

Но на этот раз она не дошла до трона. Выйдя из-за кулис, она сделаал несколько шагов к огню передней рампы, потом, при громе аплодисментов, повернула назад и, будто на стул, села на пол посредине пустой сцены.

-- Браво! Браво! Би! -- загоготала публика, принявшая эту сцену за клоунский фарс. Явился антрепренер, опустил занавес, и Людмила унесли вниз, в уборную, и положили на земляной пол. "Простудилась",-- сказал кто-то. Публика неистовствовала и вызывала ее.

Акт не был кончен. Начали ставить вторую картину, а роль Людмилы отдали какой-то набеленной, дебелой полудеве.

Подняли занавес. Ханов вышел с фельдфебельской саблей в
Страница 8 из 15 Следующая страница