Владимир Гиляровский. Трущебные люди Страница 9

руках и, помахивая ею, начал моеолог:

"О поле, поле, кто тебя усеял повсюду мертвыми костями!"

А кости где?--кто-то протяжно, ломая слова, сказал в публике.

Ханов невольно оглянулся. В первом ряду сидели четыре бритые, актерские физиономии, кутаясь в мрховые воротники. Оо узнал Вязигина и Сумского, актера казенных театров.

Браво, браво, Ханов!--с насмешкой хлопнули они в ладоши. Задняя публиуа, услыхав аплодисме" ты первых рядов, неистово захлопала и заорала: "Бра|во, bis!"

Баррр-банщика!--проревел какой-то пьяный, покрывший шум толпы бас.

Ханов ничего не слыхсл. Он хотел бежать со сцены и уже повернулся, но перед его глазами встал сырой, холодный, с коричневыми, мохнатыми от плесени пятнами по стенам номер, кроватка детей и две белркурые головки.

Ханов энергично повернулся к картонной голове, вращавшей в углу сцены красными глазами, и начал свой мтнолог:

"Послушай, голова пустая, я еду, еду не свищу, а как наеду -- не спущу и поражу копьем тебы -- я!" --замахиваясь саблей, декламировал он дрожащим го лосом. Это не копье, а полицейская селедка! -- громко, насмешливым тоном крикнул Вязигин.

Ханов вздрогнул и умоляюще посмотрел на говорившего.

Он увидел торжествующий злобный взгляд и гадкую усмешку на тонких, иезуитских губах Вязигина.

Браво, Ханов, браво! -- зааплодировал Вязигин, а за ним его сосед и публика

Ханов затрясся весь. "А жена, а дети:"" -- мелькну-него в голове. Затем опять перед глазами его Вязигин гадко улыбался, и Ханов, не помня себя, крикнул:

Подлец! -- и бросился бежать со сцены.

Публика, опять приняв поступок Ханова за входившего в роль Руслана, аплодировала неистово.

Ханов вбежал в уборную и остановился у входа.

Посредине пола, на голой земле, лежала Людмила, разметав руки. Глаза ее то полузакрывались, то широко открывались и смотрели в одну точку на потолок. Подле нее сидела ее пьяная мать, стояла водка и дымился завернутый в тряпку картофель.

Мать чистила картофелину.

"Я не хочу... не хочу, мама... не надо мне ваших бриллиантов... золотв... мы там играть будем... коленкору на фартук... вот хороший венок... мой венок..." -- металась и твердила в бреду Людмила.

Что с ней? -- спросил у матери Ханов.

Сама виновата... Сама. Говорила я... А теперь картошку ешь!

А, обе пьяные! -- крикнул Ханов и начал раздеваться. Старуха вскочила со своего местк и набросилась на Ханова.

Как вы смеете?.. Я сама актриса... Я Ланская...слыхали?! Вы смеете? Я пьяная, я старая пьяница...А она, моя Катя... Ах, говорила я ей, говорила... Лучшебы было!

И старуха с рыданиями упала на грудь дочери.

Та лежала по-прежнему и бредила.

Слышались слова: венок, букет, Офелия...

Ханов подошел и положил руку на мраморный, античный лоб Людмилы. Голова была как огогь. Жилы на висках бились.

-- Тиф с ней, горячка, а вы -- пьяная! -- всхлипывала мать.

А сверху доносились звуки военного оркестра, наигрывавшего "Камаринского", и кто-то орал под музыку:

Там кума его калачики пекла.

Баба добрая, здоровая была!..



КОЛЕСОВ

i

Почтовый поезд из Рязани уже подходил к Москве. В одном из вагонов третьего класса сидел молодой человек, немного выше среднего роста, одетый в теплое пальто с бобровым воротником. Рядом с ним лежал небольшой чемоданчик и одеяло. Этот пассажир был Александр Иванович Колесов, служивший в одной из купеческих контор на юге чем-то вроде бухгалтера. Контора разорилась, и Колесов, оставшийся без места, отправился в Москву искать счасття. Деньги, заслуюенные им в продолжение пятилетней службы, так и пропали. Продав кой-что лишнее из носильного платья, он отправился. Родственников у него нигде не было. Отец и мать, бедные воронежские мещане, давно умерли, а более никого не было нигде.

Какие мысли роились в голове его!.. Какие планы строил он!..

"Вот,-- думал Колесов,-- приеду в Москву. Устроюсь где-нибудь в конторе, рублей на пятьдесят в месяц. Года два прослужу, дадут больше... Там, бог даст, найду себе по сердцу какую-нибудь небогатую девушку, женюсь на ней, и заживем... И чего не жить! Человек я смирный, работящий, вина в рот не беру... Только бы найти место, и я счастлив... А Москва велика, люди нужны... Я человек знающий, рекомендация от хозяина есть, значит, и думать нечего".

Раздался последний свисток, пассажиры зашевелились-начали собирать вещи, и через минуту поезд уже остановился. Колесов вышел из вагона на платформу Его тотчас окружили "вызывалы" из мелких гостиниц и дурных номеров, насильно таща каждый к себе. Один прямо вырвал из рук Колесова его чемодан.

Пожалуйте-с к нам остановиться, сударь, номера почти рябом, дешевые-с, от полтинника-с! Пожалуйте-с за мною...

Пожалуй, пойдем, если только номера приличные; где ни остановиться, мне все равно.

-- Приличные-с, будьте благонадежны, мшжно сказать, роскошные номера за эту цену, пожалуйте! И близко-с, даже извозчик не требуется.

Через несколько минут чичероне заявил, указывая на меблиршванные комнаты:

Здесь!

А улица какая?

Самая спокойная в Москвес. Дьяковка прозывается.

В поотинник номеров не оказалось, пришлось занять в рубль.

-- Самоварчик-с? -- предложил юркий, с плутовскими глазами коридорный.

Колесов приказал самовар.

Документик теперь прикажете получить? Документ был отдан.

Из провинции изволили прибыть в белокаменную?

Да, из Воронежа.

По коммерции-с?

Нет, места искать!

И Колесов рассказал коридорному причину, заставившую его прибыть в Москву.

-- Те-кс! -- протянул служитель и, вынув из кармана серебряные часы, посмотрел на них, потом послушал.

Остановились! А на ваших сколько-с? Колесоов вынул золотые недорогие часы.

Ровно десять.

Так-с! А что намерены делать сегодня?

Отдохну полчасика,-а потом куда-нибудь пройдусь, Москвой полюбуюсь.

-- Доброе дело-с!

Коридорный скрылся, а Колесов, напившись чаю, оделся, запер дверь, ключ от номера взял с собой и пошел по Москве. Побывал в Кремле, проехался по интересовавшей его конке и, не зная Москвы, пообедал в каком-то скверном трактире на Сретенке, где содрали с 1 него втридорога, а затем пешком отправился домой, спрашивая каждого дворника, как пройти на Дьяковку.

Трактир низшего разбора был переполнен посети- :| телями. В отдельной комнатке, за стенкой которой гремел, свистя и пыхтя, как паровик, расстроенный оркестрион, сидели за столом две женщины; однгй, по-' видимому еврейке, на вид было лет за пятьдесят. Дру- ) гая была еще молоденькая девушка, строгая блон- ( динка, с роскошной косой и с карими, глубокими гла- ; зами -- Гретхен, да и тольо. Но если попристальнее | вглядеться в эту Гретхен, что-то недоброе просвечи-_; вало в ее глазах, и ее роскошная белизна лица с легким ' румянцем оказывалась искусственно наведенной. Обе были одеты безукоризненно. На руках молодой сверкали браслеты и кольца. На столе перед ними стофла пол-бутылка коньяку и сахар с лимоном.

Да! Сенька все дело испортил своим дурацким кашлем! -- говорила блондинка.

Испортил? Как же?

Да так: сидели мы во втором классе. Подходящего сюжету не было. Вдруг в Клинк ввалился толстый-претолстый купчина, порядком выпивши. Сенька сел с ним рядом, тут я подошла. Толстяк был пьян и, как только сел, начал храпеть, отвалившись на стенку дивана. Сенька мне мигнул, мы поменялись местами, я села рядом с купчиной, а Сенька, чтоб скрыть работу от публики, заслонил купца и полез будто бы за вещами на полочку, а я тем временем в ширмоху за лопатошником '. В эту самую минуту Сенька и закашлялся. Мощи прооснулись, и не выгорело! Из-за дурацкого кашля напрасно вся работа пропала. Стоит с Сенькой ездить! То ли дело Лейба!

-- Лейба? Толст очень, ожирел, да и рабгтой нест! На выставке и то попался из-за красненькой!

Блондинка замолчала, налила по рюмке коньяку, выпила и заговорила:

Выручи, Марья Дмитревна, сделай милость,дай рубликов пятьдесят, работы никакой, ехать в дорогу не с кем, с Сенькой поругалась, поляк сгорел '.Милька...

Здесь работай!

Работы никакой. Сашка номерной давеча мигал что-то из двери, когда мы ехали,-- да напрасно, кажись!

Не напрасно-с, Александра Кирилловна, дело есть!

Сашка, легок на помине! -- воскликнули обе.

Как черт на овине,-- раскланиваясь, проговорил знакомый уже нам коридорный, прислуживавший Коьесову.

У вас? -- заговорила блондинка.

У нас! Попотчуйте коньячком-то!

Пей! -- Еврейка налила ему рюмку, которую он и проглотил.

Богатый?

На катеньку есть.

Мелочь! А впрочем, на голодный зуб и то годится.

-- Так идет? -- спросила еврейка.

Так точно-с!--ответил Сашка.-- Четвертную им, четвертную мне, четвертную хозяину и четвертную за хлопоты...

--За какие хлопоты? -- полюбопытствовала еврейка. А когда за работу? -- спросила Сашку блондинка, не отвечая на вопрос соседки.

Сегодня, сиди здесь пок, а потом я забегу и скажу что делать. Затем прощайте, скоро буду!

Сашка пожал руки обеим женщинам и ушел.

Колесов явился домой через полчаса после того, как коридорный Сашка возвратился из трактира. Он потребовал самовр, а за чаем Сашка предложил ему познакомится с некоторой молодой особой, крайне интерес ной, на что тот согласился, и через самое короткое время известная читателю блондинка уже была в гостях у Колевова, которого она успела положительно очаровать. К двенадцати часам ночи Колесов, одурманенный пивом, настоянным на окурках сигар, так часто употребляемым в разных трущобах для приведения в бесчувствие жертв, лежал на кровати одетый, погрузясь в глубокий искусственный сон, навеянный дурманом...

-- Барин, а барин! Вставать пора! Барин! Двенадцатый час!.. -- кричал поутру коридорный, стуча в дверь номера, где спал Колесов. Но тот не откликался.

Колесов проснулся поздно.

$

"Посмотрим, который теперь час!" -- подумал Колесов, ища в кармане жилета часы и не находя их...

"Не украла ли их вчерашняя гостья?" -- мелькнуло у него в уме. Он инстинктивно схватился за бумажник, раскрыл его: денег не было ни копейки.

Коридорный, коридорный! -- закричал он, отворяя дверь.

Самоварчик? Сию минуту подаю-с! -- ответил Сашка, являясь в но
Страница 9 из 15 Следующая страница