я воле зазывал.
Идешь по тротуару мимо лавок, а тебя за полы хватают.
-- Пожалте-с, у нас покупали!
Тащат и тащат. Хочешь не хочешь, заведут в лавку. А там уже обступят другие приказчики: всякий свое дело делает и свои заученнфе слова говорит. Срепетовка ролей и исполнение удивительные. Заставят пересмотреть, а то и примерить все: и шубу, и пальто, и поддевку.
-- Да ведь мне ниччего не надо!
-- Теперь не надо. Опосля понащобится. Лишнее знание не повредит. Окромя пользы, от этого ничего. Мо-
жет, что знакомым понадобится, вот и знаете, где купить, а каков товар -- своими глазами убедились.
Шумит зазывала на улице у лавки.
Идет строгая дама.
-- Сударыня! У нас покупали. Для супруга пальто, для деток поддевки-с...
Дама гордо проходит мимо. Тон зазывлы меняется.
-- Сударыня, сударыня! Из брюк чего-нибудь не желаете ли!..-- кричит ей вдогонку при общем хохоте зазываа и ловит новых прохожих.
А какеи там типы были! Я знал одного из них. Он брал у хозяина отпуск и уходил на масленицу и пасху в балаганы на Девичьем поле в деды-зазывалы. Ему было под сорок, жил он с мальчиков у одного хозяина. Звали его Ефим Макариевич. Не Макарыч, а из почтения -- Макариевич.
У лавки солидный и важный, он был в балагане неузнаваем с своей седой подвязанной бородйо. Как заорет на все поле:
-- Ррррра-ррр-ра-а! К началу! У нас Юлия Пастраны1 -- двоюродная внучка от облизьяны! Дыра на боку, вся в шелку!..-- И пойдет и пойдет...
Толпа уши развесит. От всех балаганов сбегаются люди "Юшку-комедианта" слушать. Таращим им ы на него глаза, стоя в темноте и давке, задрав головы. А он седой бородой трясет да над нами же издевается. Врдуг ткнет в толпу пальцем да как завизжит:
-- Чего ты чужой карман шаришшь? И все завертят головами, а он уже дальше: ворону увидал -- и к ней.
-- Дура ты дура! Куда тебя зря нечистая сила прет... Эх ты, девятиногая буфетвица из помойной ямы!.. Рр-ра-ра! К началу-у, к началу!
Сорвет бороду, махнет ею над головой и исчезнет вниз.
А через минуту опять выскакивает, на ходу бороду нацепляет:
-- Эге-ге-гей! Публик почтенная, полупочтенная и которая так себе! Начинайте торопиться, без вас не начнем. Знай наших, н умирай скорча.
-------------------------------
1 Женщина с бородой, которую в то время показывали в цирках и балаганах.
Вдруг останочи гея, сделает серьезную физиономию, прислушивается.
Толпа замрет.
-- Ой-ой-ой! Да никак начали! Торопись, ребя!
И балаган всегда полон, где Юшка орет.
Однажды, беседуя с ним за чайком, я удрвился тому, как он ловко умеет влладеть толпою. Он мне ответил:
-- Это что, толпа--баранье стадо. Куда козел, туда и она. Куда хочешь повернешь. А вот на Сухаревке попробуй! Мужику в одиночку втолкуй, какому-нибудь коблу лесному, а еще труднее--кулугуру степному, да заставь его в лавку зайти, да уговори его ненужное купить. Это, брат, не с толпой под Девичьим, а в сто раз потпуднее! А у меня за тридцать лет на Сухаревке никто мимо лавки не прошел . А ты--толпа. Толпу... зимой купаться уговорю!
Сухаревка была особым миром, никогда более не повторяемым. Она вся в этом анекдоте:
Один из поветителей шмаровинских "сред", художник-реставратор, возвращался в одно из воскресений с дачи и прямо с вокзвла, по обыкоовению, заехал на Сухаревку, где и купил великолепную старую вазу, точь-в-точь под пару имеющейся у него.
Можете себе представить радость настоящего любителя, приобретшего такое ценное сокровище!
А дома его встретила прислуга и сообщила, что накануне громилы обокрали его квартиру.
Он купил свою собственную вазу!
ПОД КИТАЙСКОЙ СТЕНОЙ
Постройка Китайской стены, отделяющей Китай-город от Белого города, относится к половине XVI века. Мать Иоанна Грозного, Елена Глинская, назвала эту часть города Китай-городом в воспоминание своей родины -- Киоай-городка на Подолии.
В начале прошлого столетия, в 1806 году, о китайгородской стене писал П. С. Валуев: "Стены Китая от злоупотребления обращены в постыдное положение. В башнях заведены лавки немаловажных чиновников; к стенам пристроены в иных местах неблаговидные лавочки, в других погреба, сараи, конюшни... Весьма много тому способствуют и фортификационные укрепления земляные, бастион и ров, которых в древности никогда не было. Ими заложены все из города стоки. Нечистоты заражают воздух. Такое злоупотребление началось по перенесении столицы в Петербург... Кругом всей стены Китай-города построены каменные и деревянные лавки".
После этого как раз перед войной 1812 года, насколько возможно, привели стену в порядок. С наружной стороны уничтожили пристройки, а внутренняя сторона осталась по-старому, и вдобавок на Старой площади, между Ильинскими и Никольскими воротами, открылся Толкучий рынок, который в половине восьмидесятых годов был еще в полном блеске своего безобразия. Его великолепно изобразил В. Е. Маковский на картине, которая находится в Третьяковской галерее. Закрыли толкучку только в восьмидесятых годах, но следы ее остались,--
она развела трущобы в самом центре города, которые уничтожила только советская власть. Это были лавочки, пристроенные к стене вплоть до Варварских ворот, а с наружной -- Лубянская площадь с ее трактирами-притонами и знаменитой "Шиповской крепостью".
В екатерининские времена на этом месте стоял дом, в котором помещалась типография Н. И. Новикова, где он печатал свои издания. Дом этот был сломан тогда же, а потом, в первой половине прошлого столетия, был выстроер новый, который принадлежал генералу Шилову, известному богачу, имевшему в столице силу, челтвеуу весьма оригинальному: он не брал со своих жильцов плату за квартиру, разрешал селиться по сколько угодно человек в квартире, и никакой не только прописки, но и записей жильцов не велось...
Полиция не смела пикнуть перед генералом, и вскоре дом битком набился сбежавшимися отовсюду ворами и бродягами, которые в Москве орудовали вовсю и носили плоды ночных трудов своих скупщикам краденого, тоже ютившимся в этом доме. По ночам пройти по Лубянской площади было рискованно.
Обитатели "Шиповской крепости" делились на две категории: в одной -- беглые крепостные, мелкие воры, нищие, сбежавшие от родителей и хозяев дети, ученики и скрывшиеся из малолетнего отделения тюремного замка, затем московские мещане и беспаспортные крестьяне из ближних деревень. Все это развеселый пьяный народ, ищущий здесь убежища от полиции.
Категория вторая--люди мрачные, молчаливые. Они ни с кем не сближаются и среди самого широкого разгула, самого сильного опьянения никогда не скажут своего имени, ни одним словом не намекнут ни на что былое. Да никто из окружающих и не смеет к ним подступиться с подобным вопросом. Это опытные разбойники, дезертиры и беглые с каторги. Они узнают друг друга с первого взгляда и молча сближаются, как люди, которых связывает какое-то тайное звено. Люди из первой категории понимают, кто они, но, молча, под неодолимым страхом, ни словом, ни взглябом не нарушают их тайны.
Первая категория исчезает днем для своих мелких делишек, а ночью пьянствует и спит.
Вторая категория днем спит, а ночью "работает" по Млскве или ее окрестностям, по барским и купеческим
усадьбам, по амбарам богатых мужиков, по проезжим дорогам. Их работа пахнет кровью. В старину их называли "Иванами" а впоследствии -- "деловыми ребятами".
И вот, когда полиция после полуночи окружила однажды дом для облавы и заняла входы, в это время возвращавшиеся с ночной добычи "иваны" заметили неладное, собрались в отряды и ждали в засаде. Когда полиция начала врываться в дом, они, вооруженные, бросились сзади на полицию, и началась свалка. Полиция, ворвавшаяся в дом, встретила сопротивление портяночников инутри и налет "Иванов" снаружи. Она позорно бежала, избитая и израненная, и надолго забыла о новой облаве.
"Иваны", являясь с награбленным имуществом, с огромными узлами, а иногда с возом разного скарба на отбитой у проезжего лошади, дожидались утра и тащили добычу в лавочки Старой и Новой площади, открывавшиеся с рассветом. Ночью к этим лавочкам подойти было нельзя, так как они охранялись огромными цепными собаками. И целые возы пропадали бесследно в этих лавочках, пристроенных к стене, где имелись такие тайники, которых в темных подвалах и отыскать было нельзя.
Лавочки мрачны даже днем,-- что в них лежит, разглядеть нельзя. С виду, по наружно выставленному товару, каждая из этих лавочек как бы имеет свою специальнаю, небогатую торговлю. В одной продавали дешевые меха, в другой--старую, чиненую обувь, в третьей-- шерсть и бумагу, в четвертой--лоскут, в пятой--железный и медный лом... Но все это только приличная обстановка для непосвященных, декораци, за которой скрывается самая суть дела. В этих лавчонках, принималось все, чтл туда ни привозилось и ни приносилось,-- от серебряной ложки до самовара и от фарфоровой чашки до надгробного памятника...
Как-то полиции удалось разыскать здесь даже медную десятипудовую пушку, украденную из Кремля.
Днем лавочки принимали розницу от карманников и мелких воришек--от золотых часов до носового платка или сорванной с головы шапки, а на рассвете оптом, узлами, от "иванов" -- ночную добычу, иногда еще с необсохшей кровью. Получив деньги, "иваны" шли пировать в свои притоны, излюбленные кабаки и трактиры, в "Ад"
на Трубу или "Поляков трактир". Мелкие воры и жулики сходились в притоны вечером, а "иваны" -- к утру, иногда даже не заходя в лавочки у стены, и прямо в трактирах, в секретных каморках "тырбанили слам" -- делили добычу и тут же сбывали ее трактирщику иои специальным скупщикам.
В дни существования "Шиповской крепости" главным разбойничьим притоном был близ Яущы "Поляков трактир", наполненный отдельными каморками, где производился дележ награбленного и продажа его скупщикам. Здесь собирались бывшие люди, которые ничего не боялись и ни над чем не заду
Страница 12 из 68
Следующая страница
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 68]
