Владимир Гиляровский. Москва и москвичи Страница 16

ьствовало им вплоть до того, что содержатели притонов и "мельниц" попадали в охрану при царских проездах. Тогда полиция была занята только вылавливанием "неблагонадежных", революционно настроенных элементов, которых арестовывали и ссылали сотнями.

И блаженствовал трущобный мир на Грачевке и Цветном бульваре...

Я шагал в полной тишине среди туманных призраков и вдруг почувствовал какую-то странную боль в левой ноге около щиколотаи; боль эта стала в конце концов настолько сильной, что заставила меня остановиться. Я оглядывался,, куда бы присесть, чтоб переобуться, но скамейки нигде не было видно, а нога болела нестерпимо.

Тогда я прислонился к дереву, стянул сапог и тотчас открыл причину боли: оказалось, что мой маленький перочинный ножик провалился из кармана и сполз в сапог. Сунув ножик в карман, я стал надевать сапог и тут услышал хлюпанье по лужам и тихий разговор. Я притих за деревом. Со стороны Безымянки темнеет на фоне радужного круга от красного фонаря тихо движущаяся группа из трех обнявшихся человек.

-- Заморился, отдохнем... Ни живой собаки нет...

-- Эх, нюня дохлая! Ну, опускай...

Крайние в группе наклонились, бережно опуская на землю среднего.

"Пьяного ведут",-- подумал я.

Успеваю рассмотреть огромную фигуру человека в поддевке, а рядом какого-то куцего, горбатого. Он качал рукой и отдувался.

-- Какой здоровущий был, все руки оттянул! А здоровущий лежал плашмя в луже.

-- Фокач, бросим его тут... а то в кусты рядом...

-- Это у будки-то, дуроплясина! Побегут завтра лягаши по всем "хазам"...

-- В трубу-то вернее, и концы в воду!

-- Делать, так делать вглухую. Ну, беривь! Теперь на руках можно.

Большой взял за голову, маленький--за ноги, и понесли, как бревно.

Я--за ними, по траве, чтобы не слышно. Дождик перестал. Журчала вода, стекая по канавке вдоль тротуара, и с шумом падала в приемный колодец подземной Неглинки сквозь железную решетку. Вот у нее-то "труженики" остановились и бросили тело на камни.

-- Поднимай решеть!

Маленький наклонился, а потом выпрямился:

-- Чижало, не могу!

-- Эх, рвань дохлая!

Гигант рванул и сдвинул решетку. "Эге,-- сообразил я,-- вот что значит: "копцы в воду". Я зашевелился в кустах, затопал и гаркнул на весь бульвар:

-- .Сюда, ребята! Держи их!

И, выоув из кармана полицейский свисток, который на всякий случай всегда носил с собой, шляясь по трущобам, дал три резких, продолжительных свистка.

Оба разбойника метнулись сначала вдоль тротуара, а потом пересекли улицу и скрылись в кустах на пустыре.

Я подбежал к лежавшему, нащупал лицо. Борода и усы бритые... Большой стройный человек. Ботинки, брюки, жилет, а белое пятно оказалось крахмальной рубахой. Я взял его руку--он шевельнул пальцами. Жив!

Я еще тройной свисток--и мне сразу откликнулись с двух разных сторон. Послышались торопливые шаги: бежал дворник из соседнего дома, а со стороны бульвара--городовой, должно быть, из будки... Я спрятался в кусты, чтобы удостовериться, увидят ли человека у решетки. Дворник бежал вдоль тротуара и прямо наткнулся на него и засвистал. Подбежал городовой... Оба наклонились к лежавшему. Я хотел выйти к ним, но опять почувствовал боль в ноге: опять провалился ножик в дырку!

И это решило дальнейшее: зря рисковать нечего, завтра узнаю.

Я знал, что эта сторона бульвара принадлежит первому участку Сретенской части, а противоположная с Безымянкой, откуда тащили тело,-- второму.

На Трубной площади я взял извозчика и поехал домой.

К десяти часам утра я был уже под сретенской каланчой, в кабинете пристава Ларепланда. Я с ним был хорошо знаком и не раз получал от него сведения для газт. У него была одна слабость. Бывший кантонист, десятки лет прослужил в московской полиции, дошел из городовых до участкового, получил чин коллежского асессора и был счастлив, когда его называли капитаном, хотя носил погоны гражданского ведомства.

-- Капитан, я сейчас получил сведения, что сегодня ночью нашли убитого на Цветном бульваре.

-- Во-первых, никакого убитого не было, а подняли пьяного, которого ограбили на Грачевке, переталили его в мой участок и подкинули. Это уж у воров так заведено,-- чтобы хлопот меньше и им и нам. Кому надо в чужом участке доискиваться! А доказать, что перетащили, нельзя. Это первое. А второе: покорнейшая к вам просьба об этом ни слова в газете не писать. Я даже протокола не составлял и дело прикончил сам. Откуда только вы узнали--диву даюсь! Этого никто, кроме поднявших городовых да потерпевшего, не знает... А он-то и просил преккратить дело. Нет, уж вы, пожалуйста, не пишите, а то меня подведетн,-- я и обер-полицмейстеру не доносил.

И рассказал мне Ларепланд, что ночью привезли бесчувственно пьяного, чуть не догола раздетого человека, которого подняли на мостовой, в луже.

-- Сперва думали--мертвый, положили в часовню, где два тела опившихся лежали, а он зашевелился и заговорил. Сейчас--в приемный покой, отходили, а утром я с ним разговаривал. Оказался богатый немец, в конторе Вогау его брат служит. Сейчас же его вызвали, он приехал в карете и увез брата. Немец загулял, попал в притон, девки затащили, а там опоили его "малинкой", обобрали и выбросили на мой участок. Это у нас то и дело бывает... То из того ко мне подарок, то наши ребята во второй подкинут... Там капитан Каапени (тоже кантонист) мой приятель, ну и препращаем дело. Да и пользы никому нет--все по-старому будет, одни хлопоты. Хорошо, что еще жив остался--вовремя признак жизни подал!

Молодой, красивый немец... Попал в притон в нетрезвом виде, заставили его пиво пить вместе с девками. Помнит только, что все пили из стаканов, а ему поднесли в граненой кружке с металлической крышкой, а на крышке птица,-- ее только он и запомнил...

Я пообещал ничего не писать об этом происшествии и, конечно, ничего не рассказал приставу о том, что видел ночью, но тогда же ркшил заняться исследованием Грачевки, так похожей на Хитровку, Арженовку, Хапиловку и другие трущобы, которые я не раз посещал.



КРУЖКА С ОРЛОМ



В свободный вечер попал на Грачевку.

Послушав венгерский хор в трактире "Крым" на Трубной площади, где встретил шулершв -- постоянных посетителей скачек--и кой-кого из знакомых купцов, я пошел по грачевским притонам, не официальным, с красными фонарями, а по тем, которые ютятся в подвалах на темных, грязных дворах и в промозглых "фатерах" "Колосовки", или "Безымянки", как ее еще иногда называли.

К полуночи этот переулок, самый воздух которого был специфически зловонен, гудел своим обычным шумом, в котором прорывались звуки то разбитого фортепьяно, то скрипки, то гармоники; когда отворялись двери под красным фонарем, то неслись пьяные песни.

В одном из глухих, темных дворов свет из окон почти не проникал, а по двору двигались неясные тени, слышались перешептывания, а затем вдруг женский визг или отчаянная ругань...

Передо мной одна из тех трущоб, куда заманиваются пьяные, которых обирают дочиста и выбрасывают на пустыре.



Около входов стоят женщины, показывают "живые картины" и зазывают случайно забредших пьяных, обещая за пятак предоставить все радости жизни вплоть до папироски за ту же цену...

Когда я пересек двор и подошел к входу в подвал,

расположенному в глубине двора, то услыхал приглашение на французском языке и далее по-русски:

-- Зайдите к нам, у нас весело! От стены отделилась высокая женщина и за рукав потащила меня вниз по лестнице.

-- У нас и водка и пиво есть.

Вошли. Перед глазами мельтешился красноватый свет среди пара и копоти. Хаос звуков. Под черневшими сводами огромной комнаты стояли три стола. На стене близ двери коптила жестяная лампочка, и черная струйка дыма расходилась воронкой под сводом, сливаясь незаметно с черным от сажи потолком. На двух столах стояли такие же лампочки, пустые бутылки, валялись объедки хлеба, огурцов, селедки. На крайнем к окну столе шла ожесточенная игра в банк. Метал плотный русак богатырского сложения, с окладистой, степенной бородой, в поддевке. Засученные рукава открывали громадные кулаки, в которых почти исчезала колода карт. Кругом теснились оборванные, бледные, с пылающими взорами понтеры.

-- Семитка око...

-- Имею--пятак. На пе.

-- Угол от пятака...-- слышались возгласы игроков. Дальше, сквозь отворенную дверь, виднелааь другая такая же комната. Там тоже стоял в глубине стол, но уже с двумя свечками, и за столом тоже шла игра в карты...

Передо мной, за столом без лампы, сидел небритый бледный человек в форменной фуражке, обнявшись с пьяной бабой, которая выводила фальцетом:

И чай пил-ла, и б-булк-и ела,

Поз-за-была и с кем си-идела.

Испитой юноша, на вид лет семнадцати, в лакированных сапогах, в венгерке и в новом картузе на затылке, стуча дном водочного стакана по столу, убедительно доказывал что-то маленькому потрепанному человечку:

-- Слушай, ты...

-- И что слушай? Что слушай? Работали вместе, и слам пополам...

-- Оно пополам и есть!.. Ты затрыкс, я по ширмохе, тебе лопатошник, а мне бака... В лопатошнике две красных!..

-- Бака-то полета ходит, небось анкер...

-- Провалиться, за четвертную ушла...

-- Заливаешь!

-- Пра-слово! Чтоб сдохнуть!

-- Где же они?

-- Прожил! Вот коньки лаковые, вот чепчик... Ни финаги в кармане!

-- Глянь-ка, Оська, какой стрюк заполз!

Испитой юноша посмотрел на меня, и я услышал, как он прошептал:

-- Не лягаш1 ли?

-- Тебе все лягавые чудятся...

-- Не-ет. Просто стрюк шатаный...

-- Да вот сейчас узнаем...-- Он обратился к приведшей меня "даме":--Па-алковни-ца, что, кредитного свово, что ли, привела?

Полковница повернула в говорившему свое строгое, густо наштукатуренное лицо, подмигнула большими черными, глубоко запавшими глазами и крикнула:

-- Барин выпить хочет. Садитесь, садитесь! Je vous
Страница 16 из 68 Следующая страница