Владимир Гиляровский. Москва и москвичи Страница 17

prie!2

-- Садись--гость будешь, вина купишь--хозяин будешь! -- крикнул бородач-банкомет, тасовавший карты. Я сел рядом с Оськой.

-- Что ж, барин, ставь вина, угощай свою полковницу,-- проговорил юноша в венгерке.

-- Изволь!

-- аД уж расшибись на рупь-целковый, всех угощай. Вон и барон мучится с похмелья.

Мужчина вформенной фуражке лихо подлетел ко мне и скороговоркой выпалил:

-- Барон Дорфгаузен... Отто Карлович... Прошу любить и жаловать,-- он шаркнул ножкой в опорках.

-- Вы барон?--спросил я.

-- Ma parole! Даю слово! Барон и губернский секретарь... в Лифляндии родился, в Берлине обучался, в Москве с кругу спился и вдребезги проигрался... Одолжите двугривенный. Пойду отыгрываться... До первой встречи.

-- Извольте!

И через минуту слышался его властный голос:

-------------------------------

1 Сыщик.

2 Прошу вас! (фр.)

-- Куш под картой. Имею... Имею...

-- Верно, господин, он настоящий барон,--зашептал мне Оська.--Теперь свидетельства на бедность да разные фальшивые удостоверения строчит... А как печати на копченом стекле салит! Ежели желаете вид на жительство--прямо к нему. И такция недорогая... Сейчас ежели плакат, окромя бланка, полтора рубля, вечность -- три.

-- Вечность?

-- Да, дворянский паспорт или указ об отставке... С чинами, с орденами пропишет...

-- Барон... Полковница...-- в раздумье проговорил я.

-- И полковница настоящая, а не то что какая-нибудь подполковница... Она с самим живет... Заведение на ее имя.

Тут полковница перебила его и, пересыпая речь безграмотными французскими фразами, начала рассказывать, как ее выдали подростком еще за старика, гарнизонного полковника, как она с осседом-помещиком убежала за границу, как тот ее в Париже бросил, как впоследствии она вернулась домой, да вот тут в Безымянке и очутилась.

-- Ну ты, стерва, будет языком трепать, тащи пива! --крикнул, не оглядываясь, банкомет.

-- Несу, оголтелый, чего орешь, каторга!

-- Унгдюк! Не везет... А? Каково? Нет, вы послушайте. Ставлю на шестерку куш--дана! На пе. Имею полкуша на пе, очки вперед... Взял. Отгибаюсь--бита. Тем же кушем иду--бита... Ставлю на смарку--бита! Подряд, подряд!..

-- Проиграли, значит?

-- Вдрызг! А ведь только последнюю бы дали--и я крез! Талию изучил--и вдруг бита!.. Одолжите еще... до первой встречи... Тот же куш...

Опять даю двугривенный.

-- Ол-райт! Это по-барски... До первой встречи!.. Полковница налила пива в четыре стакана, а для меня в хрустальную кружку с мельхиоровой крышкой, на которой красовался орел.

Барон оторвался на минуту от карт и, подняв стакан, молодецки возгласил:

-- За здоровье дам! Ур-ра!..

-- А вы что же не пьете? Кушайге!--обратилась ко пне полковница.

-- Не пью пива...- -коротко ответил я.

В это время игра кончилась.

Банкомет, сунув карты и деньги в карман и убввив огонь в лампе, встал.

-- Шабаш, до завтра! Выкидывайтась все отсель.

Игроки, видимо привыкшие ему повиноваться, мгновенно поднялись и молча ушли. Остался только барон, все еще ерепенившийся. Банкомет выкинул ему двугривенный:

-- Подавись и выкидывайся!.. Надоел ты мне. Куш под картой очки вперед!.. На грош амуниции, на рубль амбиции! Уходи, не проедайся!

Банкомет взял за плечи барона и вмиг выставил его за дверь, которую тотчас же запер на крюк. Даже выругаться барон не успел. Остались: Оська, карманник в венгерке, пьяная баба, полковница и банкомет. Он подсел к нам.

Из соседней комнаты доносились восклицания картежников. Там, должно быть, шла игра серьезная.

Полковница вновь наполнила пивом стаканы, а мне придвинула мою нетронутую кружку:

-- Кушайте же, не обижайте нас.

-- Да ведь не один же я? Вот и молодой человек не пьет...

-- Шалунок-то? Ему нельзя,--сказал Оська.

-- Ему доктор запретил...--успокоила полковница.

-- А вот вы, барин, чего не пьете? У нас так не полагается. Извольте пить! -- сказал бородачч-банкомет и потянулся ко мне чокаться.

Я отказался.

-- Считаю это за оскорбление. Вы брезгуете нами! Это у нас не полагается. Пейте! Ну? Нед оводи до греха, пей!

-- Нет!

-- А, нет? Оська, лей ему в глотку!

Банкомет вскочил со стула, схватил меня одной рукой за лоб, а другой за подбородок, чтобы раскрыть мне рот. Оська стоял с кружкой, готовый влить пиво насильно мне в рот.

Это был решительный момент. Я успел выхватить из кармана кастет и прямым ударом ткнул в зубы нападавшего. Он с воем грохнулся на пол.

-- Что еще там? -- раздался позади меня голос, и из двери вышел человек в черном сюртуке, а следом за ним двое останоились на пороге, заглядывая к нам. Человек в сюртуке повернулся ко мне, и мы оба замерли от удивления.

-- Это вы?--воскликнул человек в сюртуке и одним взмахом отшиб в сторону вскочившего с пола и бросившегося на меня банкомета, борода которого была в крови. Тот снова упал. Передо мной, сконфуженный и пораженный, стоял беговой "спортсмен", который вез меня в своем шатабане. Все остальные окаменели.

Он выхватил из рук еще стоявшего у стола Оськи кружку с пивом и выплеснул на пол.

-- Убери! -- приказал он дрожавшей от страха полковнице.--Владимир Алексеевич, как вы сюда попали? Зайдемте ко мне в комнату.

-- Ну вас к черту! Я домой...

И, надвинув шапку, я шагнул к двери. На полу стонал, лежа на брюхе и выплевывая зубы, банкомет.

-- Нет, нет, я вас провожу!..

Выскочил за мной, под локоть помогая мне опдняться по избитым камням лестницы, и бормотал извинения...

Я упорно молчал. В голове мелькало: "Концы в воду, Ларепланд с "малинкой", немец, кружка с птицей..."

"Спортсмен" продолжал рассыпаться передо мной в извинениях и между прочим сказао:

-- Все-таки я вас спас от Самсона. Он ведь мог вас изуродовать.

-- Ну, спас-то я себя сам, потому что "малинки" не выпил.

-- Откуда вы знаете? -- встрепенулся он и вдруг спохватился и уже другим тоном добавил: -- Какой такой "малинки"?

-- А которую ты выплеснул из кружки. Мало ли что я знаю.

-- Вы... вы...--Зубы стучали, слово не выходило.

-- Все знаю, да молчать умею.

-- Вижу-с. Вот потому-то я хоиел, чтобы вы ко мне в комнату зашли. Там отдельный выход. Приятели собрались... В картишки поиграть. Ведь я здесь не живу...

-- Видел... Голиафа, маркера, узнал.

-- Да... он под рукой сидел... метал Кречинский. Там еще Цапля... Потом Ватошник, потом...

-- Ватошник? Тимошка? Да ведь он сыщик!

-- Кому сыщик, а нам дружок... Еще раз, простите великодушно.

-- Помни: я все знаю, но и виду не подам никогда. Будто ничего не было. Прощай!--крикнул я ему уже из калитки...

При встречах "спортсмен" старался мне не показываться на глаза, но раз поймал меня одного на беговой аллее и дрожащим голосом зашептал:

-- Обещались, Владимир Алексеевич, а вот в газете-то что написали? Хорошо, что никто внимания не обратил, прошло пока... А ведь как ясно--Феньку все знают за полковницу, а барона по имени-отчеству целиком назвали, только фамилию другую поставили, его ведь вся полиция знает, он даже прописанный. Главное вот барон...

-- Ну, успокойся, больше не буду.

Действительно, я напечатал рассказ "В глухую", где подробно описал виденный мною притон, игру в карты, отравленного "малинкой" гостя, которого потащили сбросить в подземную клоаку, приняв за мертвого. Только Колосов переулок назвал Безымянным. Обстановку описал и в подробностях, как живых, действующих лиц. Барон Дорфгаузен, Отто Карлович... и это действительно было его настоящее имя.

А эпиграф к рассказу был такой:

"...При очистке Неглинногг канала находили кости, похожие на человеческие..."



ДРАМАТУРГИ ИЗ "СОБАЧЬЕГО ЗАЛА"



Все от пустяков -- вроде дырки в кармане. В те самые времена, о которых я пишу сейчас, был у меня один разговор:

-- Персидская ромашка! О нет, вы не шутите, это в жижни вещь великая. Не будь ее на свете--не был бы я таким, каким вы меня видите, а мой патрон не состоял бы в членах Общества драматических писателей и не получал бы тысячп авторского гонорара, а "Собачий зал"... Вы знаете, что такое "Собачий зал"?..

-- Не знаю.

-- А еще репортер извесный, "Собачьего зала" не знаете!

Разговор этот происходил на империале вагона конки, тащившей нас из Петровского парка к Страстному монастырю. Сосед мой, в свеженькой коломянковой паре, шляпе калабрийского разбойника и шотландском шарфике, завязанном "неглиже с отвагой, а ля черт меня побери", был человек с легкой проседью на висках и с бритым актерским лицом. Когда я на станции поднялся по винтовой лестнице на империал, он назвал меня по фамилии и, подвинувшись, предложил место рядом. Он курил огромную дешевую сигару. Первые слова его были:

-- Экономия: внизу в вагоне пятак, а здесь, на свежем воздухе, три копейки... И не из экономии я езжу здесь, а вот из-за нее...-- И погрозил дымящейся сигарищей.-- Именно эти сигары только и курю... Три рубля

вагон, пол-тора рубля грядка, да-с,-- клопосдохс, настоящий империал, потому что только на империале конки и курить можно... Не хотите ли сделаться империалистом? -- предлагает мне сигару.

-- Не курю,-- и показал ему в доказательство табакерку, предлагая понюшку.

-- Нет уж, увольте. Будет с меня домашнего чиханья.

А потом и бросил ту фразу о персидской ромашке... Швырнул в затылок стоявшего на Садовой городового окурок сигары, достал из кармана свежую, закурил и отрекомендовался:

-- Я--драматург Глазов. Вас я, конечно, знаю.

-- А какие ваши пьесы?

-- Мои? А вот...

И он перечислил с десяток пьес, которые, судя по афишам, принадлежали перу одного известного режиссера, прославившегося обилием пеоеделок иностранных пьес. Его я знал и считал, что он автор этих пьес.

-- Послушайте, да вы перечисляете пьесы, принадлеж
Страница 17 из 68 Следующая страница