ухватил меня за рукав и торопливо зашагал по обледенелому тротуару. На углу переулка стоял деревянный двухэтажный дом и рядом с ним, через ворота, освещенный фонарем, старый флигель с казенной зеленьй вывеской "Винная лавка".
Мы остановились у ворот.
Актер стукнул в калитку.
-- Кто еще? -- прохрипели со двора.
-- Сезам, отворись,-- ответил мой спутник.
-- Кто? -- громче хрипело со двора.
-- Шланбой.
По этому магическому слову калитка отворилась, со двора пахнуло зловонием, и мы прошли мимо дворника в тулупе, с громадной дубиной в руках, на крыльцо флигеля и очутились в сенях.
-- Держись за меня, а то загремишь,-- предупредил меня сптуник.
Роли переменились: теперь я держался за его руку. Он отворил дверь. Пахнуло теплом, ужасным, зловонным теплом жилой трущобы.
Картина, достойная описания: мабенькая комната, грязный стол с пустыми бутылками, освещенный жестяной лампой; налево громадная русская печь (помещение строилось под кухню), а на полу вповалку спало более десяти человек обоего пола, вперемежку, так тесно, что некуда было поставить ногу, чтобы добраться до стола.
-- Вот мы и дома,-- сказал спутник и заорал диким голосом:--Проснитесь, мертвые, восстаньтеи з гробов! Мы водки принесли!..
уКчи лохмотьев зашевелились, послышались недовольные голоса, ругань.
А он продолжал:
-- Мы врдки принесли! И полез на печь.
-- Бабка, водки!
-- Ишь вас носит, дьяволы-полунощники, покоя вам нет...
-- Аркашка, ты? -- послышалось с печи.
-- Ас полу вставали, протирали глаза, бормотали:
-- Где водка?..
-- Дайте, черти, воды! Горло пересохло! -- стонала полураздетая женщина, с растрепанными волосами, матово-бледная, с синяком на лбу.
-- Аркашка, кого привел?.. Карася?
-- Да еще какого, бабкк... Водки!
С печи слезли грязная, морщинистая старуха и оборванный актер, усиленно старавшийся надеть пенсне с одним стеклом: другое было разбито, и он закррывал глаз, против которого не было стекла.
-- Тож артист и автор,-- рекомендовал Аркашка.
Я рассматривал комнату. Над столом углем была нарисована нецензурная карикатура, изображавшая человека, который, судя по лицу, много любил и много пострадал от любви; под карикатурой подпись:
"Собачий зал Жана де Габриель".
Здесь жили драматурги и артисты, работавшие на своих безграмотных хозяев.
КУПЦЫ
Во всех благоустроенных городах тротуары идут по обе стороны улицы, а иногда, на особенно людных местах, поперек мостовых для удобства пешеходов делались то из плитняка, то из асфальта переходы. А вот на Большой Дмитровке булыжная мостовая пересечена наискось прекрасным тротуаром из гранитных плит, по коиорому никогда и никто не переходит, да и переходить незачем: переулков близко нет.
Этот гранитный тротуар начинается у подъезда небольшого особняка с зеркальными окнами. И как раз по обе стороны гранитной диагонали Большая Дмитровка была всегда самой шумной улицей около полуночи.
В Богословском (Петровском) перпулке с 1883 года открылся театр Корша. С девяти вечера отовсюду по-одиночке начинали съезжаться извозчики, становились в линию по обеим сторонам переулка, а не успевшие занять место вытягивались вдоль улицы по правой ее стороне, так как левая была занята лихачами и парными "голубчикамп", платившими городу за эту биржу крупные суммы. "Ваньки", желтоглазые погонялки--эти извозчики низших классов, а также кашники, приезжавшие в столицу только на зиму, платили "халтуру" полиции.
Дезурные сторожа и дворники, устанавливавшие порядок, подходили к каждому подъезжающему извозчику, и тот совал им в руку заранее приготовленный гривенник.
Городовой важно прогуливался посередине улицы и считал запряжки для учета при дележе. Иногда он подходил к лихачам, здоровался за руку: взять с них, с биржевых плательщиков, было нечего. Разве только приятель-лихач угостит папироской.
Прохожих в эти театнальные часы на улице было мало. Чаще других пробегали бедно одетые студенты, возвращаясь в свое общежитие на заднем дворе купеческого особняка.
Извозчики стояли кучками у своих саней, курили, болтали, распивали сбитень, а то и водочку, которой приторговывали сбитенщики, тоже с негласного разрешения городового.
Еще с начала вечера во двор особняка въехало несколько ассенизационных бочек, запряженных парами кляч, для своей работы, которая разрешалась только по ночам. Эти "ночные брокары", прозванные так в честь известной парфюмерной фирмы, открывали выгребные ямы и переивали содержимое черпаками на длинных рукоятках и увозили за заставу. Работа шла. Студенты протискивались сквозь вереницы бочек, окруживших вход в общежитие.
Вдруг извозчики засуетились и выстроились вдоль тротуаров в выжидательных позах.
-- Корш отходит!
Из переулка вываливалась театральная публика, веселая, оживленная.
Извозчики набросились:
-- Вам куды? Ваш-здоровь, с Иваном!
-- Рублик. Вам куды?
Орут на все голоса извозчики, толкаясь и перебивая друг друга, загораживая дорогу публике.
-- Куды? Куды? -- висит в воздухе.
Городовой ходит с видом по крайней мере командующего армией и покрикивает.
Вдруг в этот момент отворяются ворота особняка и показывается пара одров с бочкой...
-- Куды? Назад!--покрывает шум громовой возглас городового.--А ты чего глядишь, морда? Вишь, публика не прошла!
И дворник, сидевший у ворот, поощряется начальственным жестом в рыло.
-- Дрыхнешь, дьявол!
Пара кляч задвигается усилиями обоих назад во двор, и ворота закрываются. Но аромат уже отравил ругающуюся публику...
Извозчикп разъехались. Публика прошла. К сверкавшему яблочковыми фонарями подъезду Купеческого клуба подкатывали собственные запряжки, и выходившие из клуба гости на лихачах уносились в загородные рестораны "взять воздуха" после пира.
Купеческий клуб помещался в обширном доме, принадлежавшем в екатерининские времена фельдмаршалу и московскому главнокомандующему графу Салтыкову и после наполеоновского нашествия перешедшем в семью дворян Мятлевых. У них-то и нанял его московский Купеческий клуб в сороковых годах.
Тогда еще Большая Дмитровка была сплошь дворянской: Долгорукие, Долгоруковы, Голицыны, Урусовы, Горчаковы, Салтыковы, Шаховские, Щербатовы, Мятлевы... Только позднее дворцы стали переходить в руки купечества, и на грани настоящего и прошлого веков исчезли с фронтонов дворянские гербы, появились на стенах вывески новых домовладельцев: Солодовниковы, Голофтеевы, Цыплаковы, Шелапутины, Хлудовы, Оби-дины, Ляпины...
В старину Дмитровка носила еще название Клубной улицы -- на ней помещались три клуба: Английский клуб в доме Муравьева, там же Дворянский, потом переехавший в дом Благородного собрания; затем в дом Муравьева переехал Приказчичий клуб, а в дом Мятлева -- Купеческий. Барские палаты были заняты купечеством, и барский тон сменился купеческим, как и изысканный французский стол перешел на старинные русские кушанья.
Стерляжья уха; двухаршинные осетры; белуга в рассоле; "банкетная телятина"; белая, как сливки, индюшка, обкормленная грецкими орехами; "пополамные растегаи" из стерляди и налимьих печенок; поросенок с хреном; поросенок с кашей. Поросята на "вторничные" обеды в Купеческом клубе покупались за огромную цену у Тестова, такие же, какие он подавал в совем знаменитом трактире. Он откармливал их сам на своей даче, в особых кормушках, в которых ноги поросенка перего-
раживались решеткой: "чтобы он с жирку не сбрывнул!" -- объяснял Иван Яковлевич.
Каплуны и пулярки шли из Ростова Ярославского, а телятина "банкетпая" от Троицы, где телят отпаивали цельным молоком.
Все это подавалось на "вторничных" обедах, многолюдных и шумных, в огромном количестве.
Кроме вин, которых истреблялось море, особенно шампанского, Купеческий клуб славился один на всю Москву квасами и фруктовыми водами, секрет приготовления которых знал только один многолетний эконом клуб а-- Николай Агафоныч.
Пои появленми его в гостиной, где после кофе с ликерами переваривали в креслах купцы лукулловский обед, сразу раздавалось несколько голосов:
-- Николай Агафоныч!
Каждый требовал себе излюбленный напиток. Кому подавалась ароматная листовка: черносмородинной почкой пахнет, будто весной под кустом лежишь; кому вишневая--цвет рубина, вкус спелой вишни; кому малиновая; кому белый сухарный квас, а кому кислые щи.--напиток, который так газирован, что его приходилось закупоривать в шампанки, а то всякую бутылку разорвет.
-- Кислые щи и в нос шибают, и хмель вышибают! -- говаривал десятипудовый Ленечка, пивший этот напиток пополам с замороженным шампанским.
Ленечка -- изобпетатель кулебяки в двенадцать ярусов, каждый слой--своя начинка; и мясо, и рыба разная, и свежие грибы, и цыплята, и дичь всех сортов. Эту кулебяку приготовляли только в Купеческом клубе и у Трстова, и заказывалась она за сутки.
На обедах играл оркестр Степана Рябова, а пели хоры--тоц ыганский, то венгерский, чаще же русский от "Яра". Последний пользовался особоц любовью, и содержательница его, Анна Захаровна, была в почете у гуляющего купечества за то, что умела потрафлять купцу и знала, кому какую певицу порекомендовать; последняя исполняла всякий приказ хозяйки, потому что контракты отдавали певицу в полное распоряжение содержательницы хора.
Только несколько первых персонажей хора? как, например, голосистая Поля и красавица Александра Николаевна, считались недоступными и могли любить по
своему выбору. Остальные были рабынями Анны Захаровны.
Реже приглашался цыганский хор Федора Соколова от "Яра" и Христофора из "Стрельны", потому что с цыганками было не так-то просто ладить. Цыганку деньгами не купишь.
И венгерки тоже не нравились купечеству:
-- По-каковски я с ней говорить буду?
После обеда, когда гурманы переваривали пищу, а игроки усаживались за карты, любиетли
Страница 19 из 68
Следующая страница
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 68]
