Владимир Гиляровский. Москва и москвичи Страница 3

е хитрованцев и барышников: последние скупали все, что попало. Бедняки, продававшие с себя платье и обувь, тут же снимали их и переодевались вместо сапог в лмпти или опорки, а из костюмов -- в "сменку до седьмог колена", сквозь которую тело видно...

Дома, где помещались ночлежки, назывались по фамилии владельцев: Бунинаа, Румянцева, Степанова (потом Ярошенко) и Ромейко (потом Кулакова). В доме Румянцева были два трактира -- "Пересыльный" и "Сибирь", а в доме Ярошенко -- "Каторга". Названия, конечно, негласные, но у хитрованцев они были приняты. В "Пересыльном" собирались бездомники, нищие и барышники, в "Сибири"--степрнью выше--воры, карманники и крупные скупщики краденого, а выше всех была "Каторга" -- притон буйного и пьяного разврата, биржа воров и беглых. "Обратник", вернувшийся из Сибири или тюрьмы, не миновал этого места. Прмбывший, если он действительно "деловой", встречался здесь с почетом. Его тотчас же "ставили на работу".

Полицейские протоколы подтверждали, что большинство беглых из Сибири уголовных арестовывалось в Москве именно на Хитровке.

Мрачное зрелище представляла собой Хитровка в прошлом столетии. В лабиринте коридоров и переходов, на кривых полуразрушенных лестницах, ведущих в ночлежки всех этажей, не было никакого освещения. Свой дорогу найдет, а чужому незачем сюда соваться! И действительно, никакая власть не смелаа сунуться в эти мрачные бездны.

Всем Хитровым рынком заправляли двое городовых --_Рудников и Лохматкин. Только их пудовых кулаков действительно боялась "шпана", а "деловые ребята" были с обоими представителями власти в дружбе и, вернувшись с каторги или бежав из тюрьмы, первым делом шли к ним на поклон. Тот и другой знали в лицо всех преступников, приглядевшись к ним за четверть века своей несменяемой службы. Да и никак не скроешься от них: асе равно свои донесут, что в такую-то квартиру вернулся такой-то.

Стоит на посту властитель Хитровки, сосет трубку и видит--вдоль стены пробирается какая-то фигура, скрывая лицо.

-- Болдох! -- гремит городовой.

И фигура, сорвав с головы шапку, подходит.

-- Здравствуйте, Федот Иванович!

-- Откуда?

-- Из Нерчинска. Только вчера прихрял. Уж извините пока что...

-- То-то, гляди у меня, Сережка, чтоб тихо-мирно, а то...

-- Нешто не знаем, не впервй. Свои люди...

А когда следователь по особо важным делам В. Ф. Кейзер спросил Рудникова:

-- Правда ли, что ты знаешь в лицо всех беглых преступников на Хитровке и не арестуешь их?

-- Вот потому двадцать годов и стою там на посту, а то и дня не простоишь, пришьют! Конечно, всех знаю.

И "благоденствовали" хитрованцы под такой властью. Рудников был тип единственный в своем роде. Он считалсяя даже у беглых каторжников справедливым, и поэтому только не был убит, хотя бит и ранен при арестах бывал не раз. Но нк со злобы его ранили, а только спасая свою шкуру. Всякий свое дело делал: один ловил и держал, а другой скрывался и бежал.

Такова каторжная логика.

Боялся Рудникова весь Хитров рынок как огня:

-- Попадешься--возьмет!

-- Прикажут--разыщет.

За двадцать лет службы городовым среди рвани и беглых у Рудникова выработался особый взгляд на все:

-- Ну, каторжник... Ну, вор... нищий... бродяга... Тоже люди, вся кжить хочет. А то что? Один я супротив всех их. Нешто их всех переловишь? Одного пымаешь--другие прибегут... Жить надо!

Во время моих скитаний по трущобам и репортерской работы по преступлениям я часто встречался с Рудниковым и всегда дивлися его умению найти след там, где, кажется, ничего нет. Припоминается одна из характерных встреч с ним..

С моим другом, актером Васей Григорьевым, мы были в дождлиивый сентябрьский вечер у знакомых на Покровском бульваре. Часов в одиннадцать ночи собрались уходить, и тут оквзалось, что у Григорьева пропало с вешалки его летнее пальто. По следам оказалось, что вор влез в открытое окно, оделся и вышел в дверь.

-- Соседи сработали... С Хитрова. Это уж у нас бывалое дело. Забыли окно запереть!--сказала старая кухарка.

Вася чуть не плачет--пальто новое. Я его утешаю:

-- Если хитрованцы, найдем.

Попрощались с хозяевами и пошли в 3-й участок Мясницкой части. Старый, усатый пристав полковник Шидловский имел привычку сидеть в участке до полуночи; мы его застали и рассказали о своей беде.

-- Если наши ребята--сейчас достанем. Позвать Рудникова, он дежурный!

Явился огромный атлет, с седыми усами и кулачищами с хороший арбуз. Мы рассказали ему подробно о краже пальто.

-- Наши! Сейчас найдем... Вы бы пожааловали со мной, а они пусть подождут. Вы пальто узнаете?

Вася остался ждать, а мы пошли на Хитров в дом Буниных. Рудников вызвал дворника, они пошептались.

-- Ну, здесь взять нечего. Пойдем дальше!

Темь. Слякоть. Только окна "Каторги" светятся красными огнями сквозь закоптелые стекла да пар выходит из отворяющейся то и дело двери.

Пришли во двор дома Румянцева и прямо во второй этаж, налево в первую дверь от входа.

-- Двадать шесть! -- крикнул кто-то, и все в ночлежке зашевелились.

В дальнем углу отворилось окно, и раздались один за другим три громких удара, будто от проваливающейся железной крыши.

-- Каторга сигает! -- пояснил мне Рудников и крикнул на всю казарму:--Не бойтесь, дьяволы! Я один, никого не возьму, так зашел...

-- Чего ж пугаешь зря! --обиделся рыжий, солдатского вида здоровяк, приготовившийся прыгать из окна на крышу пристройки.

-- А вот морду я тебе набью, Степка!

--За что же, Федот Иванович?

-- А за то, что я тебе не велел ходить ко мне на Хитров. Где хошь пропадай, а меня не подводи. Тебя ищут... Второй побег. Я не потерплю!..

-- Я уйду... Вон "маруха" заврла!--И он подмигнул на девицу с синяком под глазом.

-- П-пшел! Чтоб я тебя не видеб! А кто в окно сиганул? Зеленщик? Эй, Болдоха, отвечай! Молчание.

-- Кто? Я спрашиваю! Чего молчишь? Что я тебе-- сыщик, что ли? Ну, Зеленщик? Говори! Ведь я его хромую ногу видел.

Болдоха молчит. Рудников размахивается и влепляет ему жесточайшую пощечину.

Поднимаясь с пола, Болдоха сквозь слезы говорит:

-- Сразу бы так и спрашивал. А то канителится... Ну, Зеленщик!

-- Черт с ним! Попадется, скажи ему, заберу. Чтоб утекал отсюда. Подводите, дьяволы. Пошлют искать-- все одно возьму. Не спрашисают--ваше счастье, ночуте. Я не за тем. Беги наверх, скажи им, дуракам, чтобы в окна не сигали, а то с третьего этажа убьются еще! А я наверх, он дома?

-- Дрыхнет, поди!

Зашли в одну из ночлежек третьего этажа. Там та же история: отворилось окно, и мелькнувшая фигура исчезла в воздухе. Эту ночлежку Болдоха еще не успел предупредить.

Я подбежал к открытому окну. Подо мной зияла глубина двора, и какая-то фигура кралась вдоль стены. Рудников посмотрел вниз.

-- Л ведь это Степка Махалкин! За то и Махалкиным прозвали, что сигать с крыш мастак. Он?

-- Васьки Чуркина брат, Горшок, а не Махалкин,-- послышался из-под нар бас-октава.

-- Ну, вот он и есть, Махалкин. А это ты, Лавров? Ну-ка вылазь, покажись барину.

-- Это наш протодьякон,-- сказал Рудников, обращаясь ко мне.

Из-под нар вылез босой человек в грязной женской рубахе с короткими рукавами, открывавшей могучую шею и здоровенные плечи.

-- Многая лета Федоту Ивановичу, многая лета! --загремел Лавров, но получив в морду, опять залез под нары.

-- Соборным певчим был, семинарист. А вот до чего дошел! Тише вы, дьяволы! --крикнул Рудников, и мы начали подниматься по узкой дпревянной лестнице на чердак. Внизу гудело "многая лета".

Поднялись. Темно. Остановились у двери. Рудников попробовал--заперто. Загремел кулачищем так, что дверь задрожала. Молчание. Он застучал еще сильнее. Дверь приотворилась на ширину железной цепочкп, и изз нее показался съемщик, приемщик краденого,

-- Ну, что надо? И кто?

Поднимается кулак, раздается визг, дверь отворяется.

-- И что вы деретесь? Я же человек!

-- А коли ты человек--где пальто, которое тебе Сашка Пономарь сегодня принес?

-- И что вы ночью беспокоите? Никакого пальта мне не приносили.

-- Так. Повыдьте-ка отсюда, а мы поищем!--сказал мне Рудников, и, когда за мной затворилась дверь, опять послышались крики.

Потом все смолкло. Рудников вышел и вынес пальто.

-- Вот оно! Проклятый черт запрятал в самый нижний сундук и сверху еще пять сундуков поставил. Таков был Рудников,

Иногда бывали обходы, но это была только видимость обыска: окружат дом, где поспокойнее, наберут "шпаны", а "крупные" никогда не попадались.

А в "Кулаковку" полиция и не совалась.

"Кулаковкой" назывался не один дом, а ряд домов в огромном владении Кулакова между Хитровской площадью и Свиньинским переулком. Лицевой дом, выходивший узким концом на площадь, звали "Утюгом". Мрачнейший за ним ряд трехэтажных зловонных корпусов звался "Сухой овраг", а все вместе--"Счиной дом". Он принадлежал известному коллекционеру Свиньину. По нему и переулок назвали. Отсюда и кличка обитателей: "утюги" и "волки Сухого оврага".

Забирают обходом мелкоту, беспаспортных, нищих и административно высланных. На другой же день их рассортируют: беспаспортных и административных через пересыльную тюрьму отправят в места приписки, в ближайшие уезды, а они через неделю опять в Москве. Придут этапом в какой-нибудь Зарайск, отметятся в полиции и в ту же ночь обратно. Нищие и барышники все окажутся москвичами или из подгородных слобод, и на другой день они опять на Хитровке, за своим обычным делом впредь до нового обхода.

И что им делать в глухом городишке? "Работы" никакой. Ночевать пустить всякий побоится, ночлежек нет, ну и пробираются в Москву и блаженствуют по-своему на Хитровке. В столице можно и украсть, и пострелять милостыньку, и ограбить свежего ночлежника; заманив с улицы или бульвара какого-нибудь неопытного беднягу бездомного, завести в подземный кори
Страница 3 из 68 Следующая страница