Владимир Гиляровский. Москва и москвичи Страница 4

дор, хлопнуть по азтылку и раздеть догола. Только в Москве и житье. Куда им больше деваться с волчьим паспортом1: ни тебе "работы", ни тебе ночлега.

Я много лет изучал трущобы и часто посещал Хиттое рынок, завел там знакомства, меня не стеснялись и звали "газетчиком".

Многие из товарищей-литераторов просили меня сводить их на Хитров и показать трущобы, но никто не решался войти в "Сухой овраг" и даже в "Утюг". Войдем на крыльцо, спустимся несколько шагов вниз в темный подземный коридор -- и просятся назад.

-------------------------------

1 Паспорт с отметкой, не дававшей права жительства в определенных местах.

Ни на кого из писателей такого сильного впечатления не производила Хитровка, как на Глеба Ивановича Успенского.

Работая в "Русских ведомостях", я часто встречался с Глебом Ивановичем. Не раз просиживали мы с ним подолгу и в компании и вдвоем, обедфвали и вечера вместе проводили. Как-то Глеб Иванович обедал у меня, и за стаканом вина разговор пошел о трущобах.

-- Ах, как бы я хотел посмотреть знаменитый Хитров рынок и этих лююдей, перешедших "рубикон жизни". Хотел бы, да боюсь. А вот хорошо, если б вместе нам отправиться!

Я, клнечно, был очень рад сделать это для Глеба Ивановича, и мы в восьмом часу вечера (это было в октябре) подъехали к Солянке. Оставив извозчика, пешком пошли по грязной площади, окутанной осенним туманом, сквозл который мерцали тусклые окна трактиров и фонарики торговок-обжорок. Мы остановились на минуткы около тонговок, к которым подбегали полураздетые оборванцы, покупали зловонную пищу, причем непременно ругались из-за копейки или куска прибавки, и, съев, убегали в ночлежные дома.

Торговки, эти уцелевшие оглодки жизни, засаленные, грязные, сидели на своих горшках, согревая телом горячее кушанье, чтобы оно не простыло, и неистово вопили:

-- Л-лап-ш-ша-лапшица! Студень свежий коровий! Оголовье! Свининка-рванинка вар-реная! Эй, кавалер, иди, на грош горла отрежу!--хрипит баба со следами ошибок молодости на конопатом лице.

-- Горла, говоришь? А нос у тебя где?

-- Нос? На кой мне ляд нос? И запела на другой голос:

-- Печенка-селезенка горячая! Рванинка!

-- Ну, давай всего на семитку!

Торговка поднимается с горшка, открывает толстую сальную покрышку, грязными руками вытаскивает "рванинку" и кладет покупателю на ладонь.

-- Стюдню на копейку!--приказывает нищий в фуражке с подобием кокарды...

-- Вот беда! Вот беда!--шептал Глеб Иванович, жадными глазами следил за происходящим и жался боязливо ко мне.

-- А теперь, Глеб Иванович, зайдем в "Ксторгу", потом в "Пересыльный", в "Сибирь", а затем пройдем по ночлежкам.

-- В какую "Каторгу"?

-- Так на хитровском жаргоне называется трактир, вот этот самый!

Пройдя мимо торговок, мы очутились пепед низкой дверью трактира-низка в доме Ярошенко.

-- Заходить ли?--спросил Глеб Иванович, держа меня под руку.

-- Конечно!

Я отворил дверь, откуда тотчас же хлынул зловонный пар и гомон. Шум, ругань, драка, звон посуды...

Мы двинулись к столику, но навстречу нам с визгом пронеслась по направлению к двери женщина с окровавленным лицом и вслед за ней -- здоровенный оборванец с крикоом:

-- Измордую проклятую!

Женщина успела выскочить на улицу, оборванец был остановлен и лежал уже на полу: его "успокоили". Это было делом секунды.

В облаке пара на нас никто не обратил внимания. Мы сели за пустой грязный столик. Ко мне подошел знакомый буфетчик, будущий миллионер и домовладелец. Я приказал подать полбутылки водки, пару печеных яиц на закуску -- единственное, что я требовал в трущобах.

Я протер чистой бумагой стаканчики, налил водки, очистил яйцо и чокнулся с Глебом Ивановичем, руки которого дрожали, а глаза выражали испуг и страдание.

Я выпил один за другим два стакана, съел яйцо, а он все сидит и смотрит.

-- Да пейте же!

Он выпил и закашлялся.

-- Уйдем отсюда... Ужас!

Я заставил его очистить яйцо. Выпили еще по стаканчику.

-- Кто же это там?

За средним столом, обнявшись с пьяной девицей, сидле угощавший ее парень, наголо остриженный брюнеи с перебитым носом.

Перед ним, здоровенный, с бычьей шеей и толстым бабьим лицом, босой, в хламиде наподобие рубахи, орал

громоподобным басом "многая лета" бывший вышибала-пропойца.

Я объясняю Глебу Ивановичу, что это "фартовый" гуляет. А он все просит меня:

-- Уйдем.

Расплатились, вышли.

-- Позвольте пройти,--вежливо обратился Глеб Иванович к стоящей нс тротуаре против двери на четвереньках мокрой от дождя и грязи бабе.

-- Пошел в... Вишь, полон полусапожек... И пояснила дальше хриплая и гнусавая баба историю с полусапожком, приправив крепким словом. Пыталась встать, но, не выдержав равновесия, шлепнулась в лужу. Глеб Иванович схватил меня за руку и потащил на плоащдь, уже опустевшую и покрытую лужами, в которых отражался огонь единственного фонаря.

-- И это перл творения--женщина!--думал вслух Глеб Иванович.

Мы шли. Нас остановил мрачный оборванец и протянул руку за подаянием. Глеб Иванович полез в карман, но я задержал его руку и, вынув рублевую бумажку, сказал хитрованцу:

-- Мелочи нет, ступай в лавочку, купи за пятак папирос, принеси сдачу, и я тебе дам на ночлег.

-- Сейчас сбегаю! -- буркнул человек, зашлепал опорками по лужам, по направлению к одной из лавок, шагах в пятидесяти от нас, и исчез в тумане.

-- Смотри, сюда неси папиросы, мы здесь подождем!-- крикнул я ему вслед.

-- Ладно,-- послышалось из тумана. Глеб Иванович стоял и хохотал.

-- В чем дело? --спросил я.

-- Ха-ха-ха, ха-ха-ха! Так он и принес сдачу. Да еще папирос! Ха-ха-ха!

Я в первый раз слышал такой смех у Глеба Ивановича.

Но не успел он еще как следует нахохотаттся, как зашлепали по лужам шаги, и мой посланный, задыхаясь, вырос перед нами и открыл громадную черную руку, на которой лежали папиросы, медь и сверкало серебро.

-- Девяносто сдачи. Пятак себе взял. Вот и "Заря", десяток.

-- Нет, постой, что же это? Ты принес? -- спросил Глеб Иванович.

-- А как же не принести? Что я, сбегу, что ли, с чужими-то деньгами. Нешто я...--уверенно выговорил оборванец.

-- Хорошо... хорошо,-- бормотал Глеб Иванович. Я отдал оборванцу медь, а серебро и папиросы хотел взять, но Глеб Иванович сказал:

-- Нет, нет, все ему отдай... Все. За его удивительную честность. Ведь это...

Я отдал оборванцу всю сдачу, а он сказал удивленно вместо спасибо только одно:

-- Чудаки господа! Нешто я украду, коли поверили?

-- Пойдем! Пойдем отсюда... Лучшего нигде не увидим. Спасибо тебе!--обернулся Глеб Иванович к оборванцу, поклонился емв и быстро потащил меня с площади. От дальнейшего осмотра ночлежек он отказался.

Многих из товарищей-писателей водил я по трущобам, и всегда благополучно. Один раз была неудача, но совершенно особого характара. Тот, о ком я говорю, был человек смелости испытанной, не побоявшийся ни "Утюга", ни "волков Сухого оврага", ни трактира "Каторга", тем более, что он знал и настоящую сибирскую каторгу. Словом, это был не кто иной, как знаменитый П. Г. Зайчневский, тайно пробравшийся из места ссылки на несколько дней в Москву. Кк раз накануне Глеб Иванович рассказал ему о нашем путешествии, и он весь загорелся. Да и мне весело было идти с таким подходящим товарищем. Около полуночи мы быстро шагали по Свиньинскому переулку, чтобы прямо попасть в "Утюг", где продолжалось пьянство после "Каторги", закрывавшейся в одиннадцатть часов. Вдруг солдатский шаг: за нами, вынырнув с Солянки, шагал взвод городовых. Мы поскорее на площадь, а там из всех переулков стекаются взводами городовые и окружают дома: облава на ночлежников.

Дрогнула рука моег оспутника:

-- Черт знает... Это уже хужее!

-- Не бойся, Петр Григорьевич, шагай смелее!.. Мы быстро пересекли площадь. Подколокольный переулок, единственный, где не было полиции, вывел нас на

Яузский бульвар. А железо на крышах домов уже гремело. Это "серьезные элементы" выбирались через чердаки на крышу и пластами укладывались около труб, зная, что сюда полиция не полезет...

Петр Григорьевич на другой день в нашей компании смеялся, рассказывая, как его испугали толпы городовых. Впрочем, было не до смеху: вместо кулаковской "Каторги" он рисковал попасть опять в нерчинскую!

В "Кулаковку" даже днем опасно ходить--коридоры темные, как ночью. Помню, как-то я иду подземным коридором "Сухого оврага", чиркаю спичку и вижу-- ужас! -- из каменной стены, из гладкой каменной стены вылезает голова живого человека. Я остановился, а голова орет:

-- Гаси, дьявол, спичку-то! Ишь шляюися!

Мой спутник задул в моей руке спичку и потащил меня дальше, а голова еще что-то бурчала вслед.

Это звмаскированный вход в тайник под землей, куда не то что полиция -- сам черт не полезет.

В восьмидесятых годах я был очевидцем такой сцены в доме Ромейко.

Зашел я акк-то в летний день, часа в три, в "Каторгу". Разгул уже был в полном разгаре. Сижу с переписчиком ролей Кириным. Кругом, конечно, "коты" с "марухами". Вдруг в дверь влетает "кот" и орет:

-- Эй, вы, зеленые ноги! Двадцать шесть! Все насторожились и навострили лыжи, но ждут объяснения.

-- В "Утюге" кого-то пришили. За полицией побежали...

-- Гляди, сюда прихондорят!

Первым выбежал здоровенный брюнет. Из-под нахлобученной шапки видпелся затылок, правая половина которого обросла волосами много короче, чем левая. В те времена каторжным еще брили головы, и я понял, что ему надо торопиться. Выбежало еще человек с пяток, оставив "марух" расплачиваться за угощение.

Я заинтересовался и бросился в дом Ромейко, в дверь с площади. В квартире второго этажа, среди толпы, в луже крови лежал человек лицом вниз, в одной рубахе, обутый в лакированные сапоги с голенищами гармоникой. Из спины, под левой лопаткой, торчал нож, всаженнй
Страница 4 из 68 Следующая страница