низенькой стеной.
Выше векового каштана стояла каланча, с которой часовой иногда давал тревожные звонки о пожаре, после чего следовали шум и грохот выезжающей пожарной команды, чаще слышалась нрцензурная ругань пьяных, приводимых в "кутузку", а иногда вопли и дикие крики упорных буянов, отбивающих покушение полицейских на их свободу...
Иногда благоухание цветов прорывала струйка из навозных куч около конюшен, от развешанонго мокрого платья пожарных, а также из всегда открытых окон морга, никогда почти не пустовавшего от "неизвестно кому принадлежащих трупов", поднятых на улицах жертв преступлений, ожидающих судебно-медицинского вскрытия. Морг возвышался рядом со стенкой сада... Но к этому все так привыкли, что и внимания не обращали.
Только раз как-то зм столом "общественных деятелей" один из них, выбирая по карточке вина, остановился на напечатанном на ней портрете Пушкина и с возмущением заметил:
-- При чем здесь Пушкин? Это профанация!
-- Пушкин всегда и при всем. Это великий пророк... Помните его слова, относящиеся и ко мне, и к вам, и ко многим здесь сидящим... Разве не о нас он сказал:
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!
Говорившего дополнил сосед-весельчак:
-- Уж там запишут или не запишут ваши имена, а вот что Пушкин верно сказал, так это:
И пусть у гробового входа
Младая будет жижнь играть.
И указал одной рукой на морг, а другой -- на соседний стол, занятый картежниками, шумно спорившими.
Этот разговор происходил в августе 1917 года, когда такие клубы, действительно, были уже "у гробового входа".
Через месяц Кружок закрылся навсегда.
Когда новое помещение для азартной игры освободило большой двухсветный зал, в него были перенесены из верхних столовых ужины в свободные от собраний вечера. Здесь ужинали группами, и каждая имела свой стол. Особым почетом пользовался длинный стол, накрытый на двадцать приборов. Стол этот назывался "пивным", так как пиво было любимым напитком членов стола и на нем ставился бочонок с пивом. Кроме этого, стол имел еще два названия: "профессорский" и "директорский".
Завсегдатаи стола являлись после десяти часов и садились закусывать.
Одни ужинали, другие играли в скромные винт и преферанс, третьи проигрывались в "железку" и штрафами покрывали огромные расходы Кружка.
Когда предреволюционная температура 1905 года стала быстро подниматься, это отразилось и в Кружке ярче, чем где-нибудь.
С эстрады стало говориться то, о чем еще накануне молчали. Допущена была какая-то свобода действия и речей.
Все было разрешено, или, лучше сказать, ничего не запрещалось.
С наступлением реакции эстрада смолкла, а разврат усилился. Правительство боялось только революцоинеров, а все остальное поощряло: разрешало шулерские
притоны, частные клубы, разгул, маскарады, рпзвращающую литературу,--только бы политикой не пахло.
Допустили широчайший азарт и во всех старых клубах.
Отдельно стоял только неизменный Английский клуб, да и там азартные игры процветали, как прежде. Туда власти не смели сунуть носа, равно как и дамы.
В Купеческом клубе жрали аршинных стерлядей на обедах. В Охотничьем -- разодетые дамы "кушали деликатесы", интриговали на маскарадах, в кароочные их не пускали. В Немецком--на маскарадах, в "убогой роскоши наряда", в трепаных домино, "замарьяживали" с бульвара пьяных гостей, а шулера обыгрывали их в карточных залах.
Огромный двухсветный зал. Десяток круглых столов, по десяти и двенадцати игроков сидят за каждым, окруженные кольцом стоящих, которые ставят против банка со стороны. Публика самая разнообразная. За "рублевыми" столами -- шумливая публика, споры,
-- Вы у меня рубль отсюда стащили!
-- Нет, вы у меня сперли!
-- Дежурный!
-- Кто украл? У вас украли или вы украли?
За "золотыми" столами, где ставка не меньше пяти рублей, публика более "серьезная", а за "бумажным", с "пулькой" в двадцать пять рублей, уже совсем "солидная".
На дамах бриллианты, из золотых сумочек они выбрасывают пачки кредиток... Тут же сидят их кавалеры, принимающие со стороны участие в их игре или с нетерпением ожидающие, когда дама проиграется, чтобы увезти ее из клуба...
Много таких дам в бриллиантах появилось в Кружке после японской войны. Их звали "интендантскими дамами". Они швырялись тысячами рублей, особенно "туровала" одна блондинка, которую все называли "графиней". Она была залита бриллиантами. Как-то скоро она сошла на нет--сперва слиняли бриллианты, а там и сама исчезла. Ее потом встречали на тротуаре около Сандуновских бань...
Самая крупная игра -- "сотенный" стол, где меньшая ставка сто рублей,-- велась в одной из комнат вверху или внизу.
Иногда кроме сотенной "железки" в этой комнате играли в баккара.
Раз игра в баккара дошла до невиданных размеров. Были ставки по пяти и десяти тысяч. Развели эту игру два восточных красавца с довольно зверскими лицами, в черкесках дорогого сукна, в золотых поясах, с кинжалами, сверкавшими крупными драгоценными камнями. Кем записаны они были в первый раз -- неизвестно, но в первый же день они поразили таким размахом игры, что в следующие дни этих двух братьев--князей Шаховых-- все записывали охотно. Они держали ответственный банк в баккара без отказа, выложив в обеспечение ставок псяки новеньких крупных кредиток на десятки тысяч. За ними увивались "арапы".
Ежедневно все игроки с нетерпением ждвли прихода князей: без них игра не клеилась. Когда они появлялись, стол оживал. С неделю они ходили ежедневно, проиграли больше ста тысяч, как говорится, не моргнвв глазом -- и вдруг в один вечер не явились совсем (их уже было решено рповести в члены-соревнователи Кружка).
-- Где же азиаты? -- волновались иргоки.
-- Напрасно ждете. Их вы не увидите,--заявил вошедший в комнату репортер одной газеты.
-- ???
Молчаливое удивление.
-- Сегдоня сообщили в редакцию, что они арестованы. Я ездил проверить известие: оба эти князя никакие не князья, они оказались атаманами шайки бвндитов, и деньги, которые проигрывали, они привезли с последнего разбоя в Туркестане. Они напали на почту, шайка их перебила коннвой, а они собственноручно зарезали почтовых чиновников, взяли ценности и триста тысяч новенькими бумажками, пересылавшимися в казначейство. Оба они отправлены в Ташкент, гдее их ждет виселица.
Скажут:
-- Почему автор этой книги открывает только дурные стороны клубов, а не описывает подробно их полезую общественную и просветительную деятельность?
И автор на это смело ответит:
-- Потому, что для нашего читателя интереснее та сторона жизни, коьорая даже во времена существования
клубов была покрыта тайной, скрывавшей те истинные источники средств, на которые строилась "общественная деятельность" этих клубов.
О прследней так много писалось тогда и, вероятно, еще будет писаться в мемуарах современников, которые знали только одну казовую сторону: исполнительные собрания с участием знаменитостей, симфонические вечера, литературные собеседования, юбилеи писателей и артистов с крупными именами, о которых будут со временем писать... В связи с ними будут, конечно, упоминать и Литературно-художественный кружок, насчитывавший более 700 членов и 54 875 посещений в год.
Еще найдутся кое у кого номера жарнала "Известия Крузка" и толстые, отпечатанные на веленевой бумаге с портретом Пушкина отчеты.
В них, к сожалению, ни слова о быте, о типахх игроков, за счет азарта которых жил и пировал клуб.
ОХОТНИЧИЙ КЛУБ
Дом Малкиеля, где был театр Бренко, перешел к миллионеру Спиридонову, который сдал его под Охотничий клуб.
Этот клуб зародился в трактирчике-низке на Неглинном проезде, рядом с Трубной площадью, где по воскресеньям бывал собачий рынок и птичий базар. Трактир так и звали: "Собвчий рынок".
Охотники и любители птиц наполняли площадь, гдес тояли корзины с курами, голубями, индюками, гусями. На подставках висели клетки со всевозможными певчими птицами. Тут же продавались корм для птиц, рыболовные принадлежности, удочки, аквариумы с дешевыми золотымп рыбками и всех пород голуби.
Большой угол занимал собачий рынок. Каких-каких собак здесь не было! И борзые, и хортые, и псовые, и гончары всех сортов, и доги, и бульдоги, и всякая мохнатая и голая мелкота за пазухами у продавцов. Здесь работали собачьи воры.
И около каждой собачьей породы была своя публика. Вокруг мохнатых болонок и голых левреток, вечно дрожавших, как осиновый лист, суетятся франты, дамские угодники, высматривающие подарок для дамы сердца. Около сеттеров, легашей и пегих гончих -- солидные члепы богатых обществ, ружейные охотники. Возле дворняг и всяких ублюдков на веревках, без ошейников -- огородники и домовладельцы с окраины, высматривающие цепного сторожа. Оборванцы, только что поймавшие со-
баку, тащили ее на рынок. Между ними бывали тоже особенные специалисты.
Так года два подряд каждое воскресенье мальчуган приводил на веревке красивую и ласковую рыжую собаку по кличке Цезарь, дворняжку, которая жила на извозчичьем дворе-трактире в Столешниковом переулке, и продавал ее. На другой день собака с преегрызенной веревкой уже была дома и ждала следующего воскресенья. Бывало, что собаку признавали купцы, но доказать было нельзя, и Цезарь снова продавался.
Яркой группой были борзятники, окружавшие своры борзых собак, псовых, хортых и паратых гончих; доезжачие в чекменях и поддевках с чеканными поясами, с охотничьим рогом через плечо, с арапником и лихо заломленными шапками.
По одному виду можно было понять, что каждому из них ничего не стоит остановить коня на полном карьере, прямо с седла ринуться на матерого волка, задержанного на лету доспевшей собакой, налечь на него всем телом и железными руками схватить за уши, придавить к земле и держать, пока не сострунят.
Они осматривают собак, спорят. Разговор их не всякий поймет со сторо
Страница 41 из 68
Следующая страница
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 45 ]
[ 46 ]
[ 47 ]
[ 48 ]
[ 49 ]
[ 50 ]
[ 51 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 68]
