Владимир Гиляровский. Москва и москвичи Страница 43

человек и умелый игиок, хладнокровный и обстоятельный. Он бил карту за картой и загребал золото и кредитки.

-- Пахнет дымом, слышите?--Вдруг поднял голову, понюхал воздух и заволновался, моргая по привычке глазами, табачный фабрикант.

-- Это от твоих папирос пахнет! -- острит Саркуша и открывает девятку.

Вдруг грохот шагов по коридору. В дверь вместе с дымом врываются швейцар и пожарный.

-- Кыш, вы, дьяволы! Сгорите!

-- Перегородка в коридоре занялась! -- кричит швейцар.

Некотоыре в испуге вскочили, ничего не понимая, другие продолжали игру, а Саркуша опять открыл девятку и, загтебая деньги, закричал пожарному:

-- Тэбэ что за дэло? Дай банк домэтать!

-- Да ведь ваши шубы сгорят!--оправдывается швейцар.

Саркуша рассовывает по карманам деньги, схватывает со стола лоток карт и с хохотом швыряет в угол.

Игроки сквозь густтй дым едва добралпсь до парадной лестницы, которая еще не горела, и спустились вниз, в гардеробную, где в ожидании их волновались швейцары.

Эти подробности пожара очень любили рассказывать участники этого злополучного вечера, а Саркуша обижался:

-- Какая талия была! Помэшали домэтать!

В большой зале бывшего Шереметевского дворца на Воздвиженке, где клуб давал маскарады, большие обеды, семейные и субботние ужины с хорами певиц, была устроена сцена. На ней играли любители, составившие потом труппу Московского Художественного театра.

Давали спектакли, из которых публике, чисто клубной, предпочитавшей маскарады и веселыа ужины, больше всего нравился "Потонувший колокол", а в нем особенно мохатый леший, прыгавший через камни и рытвины, и страшный водяной, в виде огромной лягкшки, полоскавшейся в ручье и кричавшей: "Бре-ке-ке-кекс!"

Труппа была сыгравшаяся, прекрасная. Репертуар поддерживался избранный. Обо всем этом писалось много,-- равно как писалось о маскарадах в газетах и даже публиковались в объявлениях названия ценных призов за лучшие костюмы.

Один из лучших призов получил какой-то московский красавец, явившийся в черном фраке, цилиндре, с ярко-синей бородой, расчесанной а-ля Скобелев на две стороны.

Этот костюм выделился между другими, украшенными драгоценными камнями купеческими костюмами,-- и "Принц Рауль Синяя борода" получил золотой портсигар в пятьсот рублей.



ЛЬВЫ НА ВОРОТАХ



Старейший в Москве Английский клуб помнил еще времена, когда "шумел, гудел пожар московский", когда на пылавшей Тверской, сквозь которую пробивались к заставе остатки наполеоновской армии, уцелел один великолепный дворец.

Дворец стоял в вековом парке в несколько десятин, между Тверсккой и Козьим болотом. Парк заканчивался тремя глубокими прудами, память о которых уцелела только в названии "Трехпрудный переулок".

Дворец этот был выстроен в половипе восемнадцатого века поэтом М. М. Херасковым, и в екатерининские времена здесь происходили тайные заседания первого московского кружка масонов: Херасков, Черкасский, Тургнев, Н. В. Карамзин, Енгалычев, Кутузов и "брат Киновион" -- розенкрейцеровское имя Н. И. Новикова.

В 1792 году арестовали Н. И. Новикова, его кружок, многих масонов.

После 1812 года дворец Хераскова перешшел во владение графа Разумовского, который и пристроил два боковых крыла, сделавших еще более грандиозным это красивое здание на Тверской. Самый же дворец с его роскошными залами, где среди мраморных колонн собирался цвет просвещеннейших людей тогдашней Росмии, остался в полной неприкосновенности, и в 1831 году в нем поселился Английский клуб.

Лев Толстой в "Войе и мире" так описывает обед, которым в 1806 году Английский клуб чествовал прибыв-

шего в Москву князя Багратиона: "...Большинство присутствовавших были старые, пгчтенные люди с широкими, самоуверенныи лицами, толстыми пальцами, твердыми движениями и голосами".

Вот они-то и переехали на Тверскую, где на воротах до сего времени дремлют их современниик -- каменные львы с огромными, отвисшими челюстями, будто окаменевшие вельможи, переваривающие лукулловский обед. Они смотрят безучастно на шумные, веселые толпы экскурсантов, стремящиеся в Музей Революции, и на пролетающие по Тверской автомобили... Так же безучастно смотрят, как сто лет назад смотрели на золотой герб Разумовских, на раззолоченные мундиры членов клуба в парадные дни, на мчавшиеся по ночам к цыганам пьяные тройки гуляк... Так же безучастно смотрелт они в зимние ночи на кучеров на широком клубном дворе, гревшихся вокруг костров.

Одетые в бархатные, обшитые галуном шапки и в воланы дорогого сукна, кучера не знали, куда они попадут завтра: домой или к новому барину?

Отправит ли их новый барин куда-нибудь к себе в "деревню, в глушь, в Саратов", а семью разбросает по другим вотчинам...

Судьда крепостных решалась каждую ночь в "адской комнате" клуба, где шла азартная игра, где жизнь имений и людей зависела от одной карты, от одного очка... а иногда даже-- от ловкости банкомета, умеющего быстротой рук "исправлять ошибки фортуны", как выражался Федор Толстой, "Американец", завсегдатай "адскгй комнаты"... Тот самый, о котором Грибоедов сказал:

Ночной разбойник, дуэлист,

В Камчатку сослан был, вернулся алеутом,

И крепк на руку нечист...

И, по-видимому, "Американец" даже гордился этим и сам Константину Аксакову за клубным обедом сказал, что эти строки наппсаны про него... Загорецкий тоже очень им отдает. Пушкин увековечил "Американца" в Зарецком словами: "Картржной шайки атаман".

Это был клуб Фамусовых, Скалозубов, Загорецких, Репетиловых, Тугоуховских и Чацких.

Конечно, ни Пушкин, ни Грибоедов не писали точных портретов; создавая бытовой художественный об-

раз, они брали их как сырой материал из повседневной жизни.

Грибоедов в "Горе от ума" в нескольких типах отразил тогдашнюю Москву, в том числе и быт Английского клуба.

Герцен в "Былом и думах" писаш, что Английский клуб менее всего английский. В нем собакевичи кричат против освобождения и ноздревы шумят за естественные и неотъемлемые права дворян...

Это самое красивое здание на Тверской скрывал ряд пристроек-магазинов.

Октябрь смел пристройки, выросшие в первом десятилетии двадцатого века, и перед глазами -- розовый дворец с белыми стройными колоннами, с лепными работами. На фронтоне белый герб республики сменил золоченый графский герб Разумовских. В этом дворце--Музее Революции--всякий может теперь проследить победное шествие русской реводюции, от декабристов до Ленина.

И, как введение в историю Великой революции, как кровавый отблеск зарницы, сверкнувшей из глубины грозных веков, встречают входящих в Музей на площадке вестибюля фигуры Степана Разина и его ватаги, работы скульптора Коненкова. А как раз над ними -- полотно художника Горелова:

Это с Дона челны налетели,

Взволновали простор голубой,--

То Степан удалую ватагу

На добычу ведет за собой...

Это первый выплыв Степана "по матушке по Волге". А вот и конец его: огромная картина Пчелина "Казнь Стеньки Разина". Москва, площадь, полная народа, бояре, стрельцы... палач... И он сам на помосте, с грозно поднятой рукой, прощается с бунтарской жизнью и вещает грядущее:

С паденьем головы удалой

Всему, ты думаешь, конец --

Из каждой капли крови алой

Отважный вырастет боец.

Поднимаешься на пролет лестницы--дверь в Музей, в первую комнату, бывшую приемную. Теперь ее название: "Пугачевщина". Слово, впервые упомянутое

в печати Пушкиным. А дальше за этой комнатой уже самый Музей с большим бюстом первого русского революционера -- Радищева.

В приемной Английского клуба теперь стоит узкая железная клетка. В ней везли Емельяна с Урала до Москвы и выставляли на площадях и базарах попутных городов "на позорище и устрашение" перед толпами народа, еще так недавно шедшего за ним. В этой клекте привезли его и на Болотную площадь и 16 января 1775 года казнили.

На том самом месте, где стоит теперь клетка, сто лет тому назад стоял сконфуженный автор "Истории Пугачевского бунта"-- великий Пушкин.

А на том месте, где сейчас висят цепи Пугачева, которыми он был прикован к стене тюрьмы, тогда висела "черная доска", на которую записывали исключенных за неуплаченные долги членов клуба, которым вход воспрещался впредь до уплаты долгов. Комната эта звалась "лифостротон"1.

И рисует воображение дальнейшую картину: вышел печальный и мрачный поэт из клуба, пошел домой, к Никитским воротам, в дом Гончаровых, пошел по Тверской, к Страстной площади. Остановился на Тверском бульваре, на том месте, где стоит ему памятник, остановился в той же самой позе, снял шляпу с разгоряченной головы... Лето... Пусто в Москве... Все разъехались по усадьбам... Пусто в квартире... Некуда идти... И видит он клуб, "львов на воротах", а за ними ярко освещенные залы, мягкие ковры, вино, карты... и его любимая "говорильня". Там его друзья--Чаадаев, Нащокин, Раевский...

И пошел одиноко поът по бульвару... А вернувшись в свою пустую комнату, пишет 27 августа 1833 года жене: "Скажи Вяземскому, что умер тезка его, князь Петр Долгоруков, получив какое-то наследство и не успев промотать его в Английском клубе, о чем здешнее общество весьма жалеет. В клубе не был, чуть ли я не исключер, ибо позабыл возобновить свой билет, надобно будет заплатить штраф триста рублей, а я бы весь Английский клуб готов продать за двести рублей".

Уже впоследствии Пугачев помог ему расплатиться с клубом, и он снова стал посещать его.

-------------------------------

1 Судилище.

В письме к П. В. Нащокину А. С. Пушкин 20 января 1835 года пишет: "Пугачев сделался добрым, исправным плательщиком оброка... Емелька Пугачев оброчный мой мужик... Денег он мне принес довольно, но как около двух лет жил я в долг, то ничего и не остается у меоя за пазухой и все идет на расплату".

И Пушкин и Грибоедов хорошо знали клуб. "Горе от ума" -- грибоедовская Мочква, и многие типы его -- члены Англи
Страница 43 из 68 Следующая страница