Владимир Гиляровский. Москва и москвичи Страница 45

древние старички--ну совсем князь Тугоуховский из "Горе от ума". Вводят его в мягких замшевых или суконных сапожках, закутанного шарфом, в аванзал или "кофейную" и усаживают в свое кресло. У каждого было излюбленное кресло, которое в егго присутствии никто занять не смел.

-- Кресло Геннадия Владимировича.

Садился старичок, смотрел вокруг, старался слушать вначале, а потом тихо засыпал.

Старый лакей, который служил здесь еще во времена крепостного права, знающий приывчки старого барина, в известный час поставит перед ним столик с прибором и дымящейся серебряной миской и осторожно будит его, посматривая на часы:

-- Ваше превосходительство!

Часы в этот момент начинают бить девять.

-- Ваше превосходительство, кашка поставлена.

-- А? Уж девять? Слышу!

Полакомится кашкой -- и ведут его в карету.

Направо из аванзала вход во "фруковую", где стояли столы с фруктами и конфетами, а за "фруктовой" -- большая парадная столовая.

Левая дверь из аванзала вела в уже описанную "портретную".

В одно из моих ранних посещений клуба я проходил в читальный зал и в "говорилььне" на ходу, мельком увидел старика военного и двух штатских, сидевших на диване в углу, а перед ними стоял огромный, в черном сюртуке, с львиной седеющей гривой, полный энергии человек, то и дело поправлявший свое соскакивающее пенсне, который ругательски ругал "придворную накипь", по протекции рассылаемую по стране управлять губерниями.

Это был известный винодел Лев Голицын, когда-то блестяще окончивший Московский университет, любимец профессора Никиты Крылова, известный краснобай, горячий спорщик, всегда громко хваставшийся тем, что он "не посрамлен никакими чинами и ореднами".

Сидящий военный был А. А. Пушкин -- сын поэта. Второй, толстый, с седеющими баками, был губернатор В. С. Перфильев, женатый на дочери Толстого, "Американца".

Льва Голицына тоже недолюбливали в Английском клубе за его резкие и нецеозурные по тому времени (начало восьмидесятых годов) речи. Но Лев Голицын никого не боялся. Он ходил всегда, зиму и лето, в мужицком бобриковом широченном армяке, и его огромная фигура обращала внимание на улицах.

Извозчики звали его "диким барином". Татары в его кавказском имении прозвали его "Аслан Дели" -- сумасшедший Лев.

Он бросал деньги направо и налево, никому ни в чем не отказывал, особенно учащейся молодежи, держал на Тверской, на углу Чернышевского переулка, рядом с генерал-губернаторским домом магазинчик виноградных вин из своих великолепных крымских виноградников "Новый Свет" и продавал в розницу чистое, натуральное вино по двадцать пять копеек за бутылку.

-- Я хочу, чтобы рабочий, мастеровой, мелкий служащий пили хорошее вино! -- заявил он.

В конце девяностых годов была какая-то политическая демонстрация, во время которой от дома генерал-губернатора расстреливали и разгоняли шашками жандармы толпу студентов и рабочих. При появлении демонстрации все магазины, конечно, на запор.

Я видел, как упало несколько человек, видел, как толпа бросилась к Страстному и как в это время в открывшихся дверях голицынского магазина появилась в одном сюртуке, с развевающейся седой гривой огромная фигура владельца. Он кричал на полицию и требовал, чтобы раненых несли к нему на перевязку.

Через минуту его магазин был полон спасавшимися. Раненым делали перевязку в задней комнате дочь и жена Л. Голицына, а сам он откупоривал бутылку за бутылкой дорогие вина и всех угощал.

Когда полиция стала стучать в двери, он запер магазин на ключ и крикнул:

-- Я именинник, это--мои гости!

Через черный ход он выпустил затем всех, кому опасно было попадаться в руки полиции, и на другой день в "говорильне" клуба возмущался дейсрвиями властей.

Конечно, такой член Английского клуба был не по нутру тайным советникам, но в "говорильне" его слушали.

Однажды в "говорильне" Лев Голицын громовым голосом, размахивая руками и поминутно поправляя пенсне, так же гонячо доказывал необходимость запрещения водки, чтобы народ пил только чистые виногращные вина.

-- Мы богаты, наш юг создан для виноградарства!

Ему пробовал возражать красивый высокий блондин с закрученными усами--В. И. Мартынов, видный чиновник удельного ведомства, Мартынов--сын убийцы Лермонтова.

Перед ними стоял старик с белой шевелюрой и бородой. Он делился воспоминаниями с соседями. Слышались имена: Лермонтов, Пушкин, Гоголь...

Это был А. А. Стахович, известный коннозаводчик и автор интересных мемуаров, поклонник Пушкина и друг Гоголя. В своем имении "Пальне" под Ельцом он поставил в парке памятник Пушкину: бюст на гранитном пьедестале.

Бывали здесь и другие типы. В начале восьмидесятых годов сверкала совершенно лысая голова московского вице-губернатора, человека очень веселого, И. И. Красовского. Про него было пущено, кажется Шумахером, четверостишие:

Краса инспекции московской

И всей губернии краса.

Иван Иванович Красовский,

Да где же ваши волоса?

Бывал и обер-полицмейстер А. А. Козлов, не пропускавший ни оного значительного пожара. По установленному издавна порядку о каждом пожаре посетители Английского клуба извещались: входил специальный слуга в залы, звонил звонком и тихим, бархатным голосом извещал:

-- В Городской части пожар номер пять, на Ильинке.

В Рогожской, в Дурном переулке пожар номер три.

И с первым появлением этого вестника выскакивал А. А. Козлов, будь в это время обед или ужин, и мчался на своей лихой паре, переодеваясь на ходу в непромокаемый плащ и надевая каску, которая всегда была в экипаже. С пожара он возвращался в клуб доедать свой обед или ужин.

Собирались иногда в "кофейной" П. И. Бартенев-- издатель "Русского архива" и К. К. Тарновский--драматург.

За "говорильней" следовала большая гостиная; в ней, как и в "портретной", ломберные столы были заняты крупными игроками в коммерческие игры.

Десятками тысяч рублей здесь кончались пульки и роббера.

За большой гостиной следовала "галерея"--длинная комната, проходная в бильярдную и в читальню, имевшая также выход в сад.

Бильярдная хранила старый характер, описанный Л. Н. Толстым. Даже при моем последнем посещении клуба в 1912 году я видел там китайский бильярд, памятный Л. Н. Толстому.

На этом бильярзе Лев Николаевич в 1862 году проиграл проезжему офицеру тысячу рублей и пережил неприятную минуту: денег на расплату нет, а клубные правила строги--можно и на "черную доску" попасть.

Чем бы это окончилось -- неизвестно, но тут жк в клубе находился М. Н. Катков, редактор "Русского вестника" и "Московских ведомостей", который, узнав, о чем дело, выручил Л. Н. Толстого, дав ему взаймы тысячу рублей для расплаты. А в следующей книге "Русского вестника" появилась повесть Толстого "Казаки".

В левом углу проходной "галереи" была дверка в "инфернальную" и в "старшинскую" комнату, где происходили экстренные заседания старшин в случае каких-нибудь споров и недоразумений с гостями и членами клуба. Здесь творили суд и расправу над виновными, имена которых вывешивались на "черную доску".

Рядом со "старшинской" был внуттренний коридор и комната, которая у прислуги называлась "ажидация", а у членов--"лакейская". Тут ливрейные лакеи азартных игроков, засиживавшихся в "инфернальной" до ут-

ра, ожидали своих господ и дремали на барских шубах, расположившись на деревянных диванах.

Эта "ажидация" для выездных лакеев, которые приезжали сюда в старые времена на запятках карет и саней, была для них клубом. Лакеи здесь судачили, сплетничали и всю подноготную про своих господ разносили повсюду.

За "галереей" и бильярдной была читальня в пристройке, уже произведенной Разумовским после 1812 года. Этот зал строил Жилярди.

Входишь--обычно публики никакой. Сядешь в мягкое кресло. Ни звука. Только тикают старинные часы. Зеленые абажуры над красным столом с уложенными в удивительном порядке журналами и газетами, к которым редко прикасаются.

Безмолвно и важно стоят мраморные колонны, поддерживающие расписные своды--творчество художниковв времен Хераскова.

Поблескивают золотыми надписями кожаные переплеты сквозь зеркальные стекла шкафов. Окна занавешены. Только в верхнюю, полукруглую часть окна, незашторенную, глядит темное небо.

Великолепные колонны с лепными карнизами переходят в покойные своды, помнящие тайные сборища масонов,-- по преданиям, здесь был кабинет Хераскова. Сквозь полумрак рельефно выступает орнамент--головы каких-то рыцарей.

Верхний полукруг окна осветился выглянувшей из-за облака луной, снова померк... Часы бьют полночь. С двенадцатым ударом этих часов в ближайшей зале забили другие--и с новым двенадцатым ударом в более отдаленной зале густым, бархатным басом бьют старинные английские часы, помнящие севастопольские разговоры и, может быть, эпиграммы на царей Пушкина и страстные строфы Лермонтова на смерть поэта...

В ярком блеске "храм праздности" представлялся в дни торжественеых обедов.

К шести часам в такие праздники обжорства Английский клуб был полон. Старики, молодежь, мундиры, фраки... Стоят кучками, ходят, разговаривают, битком набита ближайшая к большой гостиной "говорильня". А двери в большую гостиную затворены: там готовится огромный стол с выпивкой и закуской...

-- Сезон блюсти надо,-- говаривал старшина по хозяйственной части П. И. Шаблыкин, великий гурман, проевший все свои дома.-- Сезон блюсти надо, чтобы все было в свое время. Когда устрицы флексбургские, когда остендские, а когда крымские. Когда лососина, когда семга... Мартовский белорыбий балычок со свежими огурчиками в августе не подашь!

Все это у П. И. Шаблыкина было к сезону--ничего не пропустит. А когда, бывало, к онвому году с Урала везут багряную икру зернистаю и рыбу--первым делом ее пробуют в Английском клубе.

Настойки тоже по сезону: на почках березовых, на почках черносмородинных, на травах, на листьях,-- и воды разные шипучие
Страница 45 из 68 Следующая страница