Владимир Гиляровский. Москва и москвичи Страница 46

-- секрет клуба...

Но вот часы в залах, одни за другими, бьют шесть. Двери в большую гостиную отворяются, голоса смолкают, и начинается шарканье, звон шпор... Толпы окружают закусочный стол. Пьют "под селедочку", "пож парную белужью икорку", "под греночки с мозгами" и т. д. Ровно час пьют и закусывают. Потом из залы-читальни доносится первый удар часов -- семь,-- и дежурный звучным баритоном покрывает чоканье рюмок и стук ножей.

-- Кушанье поставлено!

Блестящая толпа человек в двести движется через "говорильню", "детскую" и "фруктовую" в большую столовую, отделенную от клуба аванзалом.

Занимают места, кто какое облюбует.

На хорах--оркестр музыки. Под ним, на эстраде хоры--или цыганский, или венгерский, или русский от "Яра".

Эстрада в столовой--это единственное место, куда пропускаются женщины, и то только в хоре. В самый же клуб, согласно с основания клуба установленным правилам, ни одна женщина не допускалась никогда. Даже полы мыли мужчины.

Уселись. Старейший цыган Федор Соколов повел седым усом, сверкнул глазами, притопнул ногой, звякнул струной гитары-- и грянул цыганский хор.

А налево, около столов, уставленных дымящимися кастрюлями, замерли как статуи, в белых одеждах и накрахмаленныз белых колпаках, с серебряными черпаками в руках, служители "храма пращдности".

Теперь здесь зал заседааний Музея Революции.

Сошел на нет и этот клуб. У большинства дворян не осталось роскошных выездов. Дела клуба стали слабнуть, вместо шестисот членоы осталось дыести. Понемногу стало допускаться в члены и именитое купечество.

Люднее стало в клубе, особенно в картежных комнатах, так как единственно Английский клуб полозовался правом допускать у себя азартные игры, тогда строго запрещенные в других московских клубах, где игра шла твйно. В Английский клуб, где почетным старшиной был генерал-губернатор, а обер-полицмейстер -- постоянным членом, полиция не смела и нос показать.

После революции 1905 года, когда во всех клубах стали свободно играть во все азартные игры, опять дела клуба ослабли; пришлось изобретать способы добычи средств. Избрали для этой цели особую комиссию. Избранники додумались использовать пустой двор возведением на нем по линии Тверской, вместо стильной решетки и ворот с историческими львами, ряда торговых пьмещений.

Несколько членов этой комиссии возмутились нарушением крмсоты дворца и падением традиций. Подали особое мнение, в котором, между прочим, было сказано, что "клубу не подобает пускаться в рискованные предприятия, совсем не подходящие к его традициям", и закончили предложением "не застраивать фасада дома, дабы не очутиться на задворках торговых помещений".

Пересилило большинство новых членов, и прекрасный фасад Английского клуба, исторический дом поэта Хераскова, дворец Разумовских, очутился на задворках торговых помещений, а львы были брошены в подвал.

Дела клуба становились все хуже и хуже... и публика другая, и субботние обеды--парадных уже не стало-- скучнее и малолюднее... Обеды накрывались на десять--пятнадцать человек. Последний парадный обед, которым блеснул клуб, был в 1913 году в 300-летие дома Романовых.

А там грянула империалистическая война. Половина клуба была отдана под госпиталь. Собственно огворя, для клуба остались прихожая, аванзал, "портретная", "кофейная", большая гостиная, читальня и столовая. А все комнаты, выходящие на Тверскую, пошли под гос-

питаль. Были произведены перестройки. Для игры "инфернальная" была заменена большой гостиной, где метали баккара, на поставленных посредине столах играли в "железку", а в "детской", по-старому, шли игры по маленькой.

В таком виде клуб влачил свое существование до начала 1918 года, когба самый клул захватило и использовало для своих нужд какое-то учреждение.

Одним из первых распоряжений организованной при Наркомпросе Комиссии по охране памятников искусства и старины было уничтожение торговых помещений перед фасадом дворца.

Революция открыла великолепный фасад за железной решеткой со львами, которых снова посадили на воротах, а в залах бывшего Английского клуба был организован Музей старой Москвы.

Наконец, 12 ноября 1922 года в обновленных залах бывшего Английского клуба открывается торжественно выставка "Красная Москва", начало Музея Революции. Это--первая выставка, начало революционного Музея в бывшем "храме праздности".

Вуставка открылась в 6 часов веера 12 ноября. Ярко горит электричество в холодных, несколько лет не топленных роскошных залах Английского клуба. Красные флаги расцветили холодный мрамор старинных стен. Из "портретной" доносятся говор, шарканье ног, прорезаемые иеогда звоном шпор...

Тот же "портретный" зал. Только портреты дргие. На стенах портреты и фотографии бойцов Октябрьской революции в Москве.

Зал переполнен. Наркомы, представители учреждений, рабочих организаций... Пальто, пиджаки, кожаные куртки, военные шинели... В первый раз за сто лет своего существования зал видит в числе почетных гостей женщин. Гости собираюрся группами около уголков и витрин -- каждый находит свое, близкое ему по переживаниям.

Стены, увешанные оружием, обрамляющим фотографии последних москоуских боев, собрали современников во главе с наркомами... На фотографиях эпизодов узнают друг друга... Говорят...

Бойцы вспоминают минувшие дни

И битвы, где вместе рубились они.



СТУДЕНТЫ



До реакции восьмидесятых годов Москва жила своею жизнью, а университет -- своею.

Студенты в основной своей части еще с шестидесятых годов состояли из провинциальной бедноты, из разночинцев, не имевших ничего общего с обывателями, и ютились в "Латинском квартале", между двумя Бронными и Палашевским переулком, где немощеные улицы были заполнены деревянной стройко с мелкими квартирами.

Кроме того, два больших заброшенных барских дома дворян Чебышевых, с флигелями, на Козихе и на Большой Бронной почти сплошь были заняты студентами.

Первый дом назывался между своими людьми "Чебышевская крепость", или "Чебыши", а второй величали "Адом". Это -- наследие нечаевских времен. Здесь в конце шестидесятых годов была штаб-квартира, где жили студенты-нечаевцы и еще раньше собирались каракозовцы, члены кружка "Ад".

В каждой комнатушке студенческих квартир "Латинского квартала" жило обыкновенно четверо. Четыре убогие кровати, они же стулья, столик да полка книг.

Одевалось студенчество кто во что, и нередко на четытех квартирантов было две пары сапог и две пары платья, что устанавливало очередь: сегодня двое идут на лекции, а двое других дома сидят; завтра они пойщут в университет.

Обедали в столовых или питались всухомятку. Вместо чая заваривали цикорий, круглая палочка которого, четверть фунта, стоила три копейки, и ее хчатало на четверых дней на десять.

К началу учебного года на воротах каждого дома висели билетики -- объявления о сдаче комнат внаймы. В половине августа эти билетики мало-помалу начинали исчезать.

В семидесятых годах формы у студентов еще не было, но все-таки они соблюдали моду, и студента всегда можно было узнать и пш манерам, и по костюму. Большинство, из самых радикальных, были одеты по моде шестидесятых годов: обязательно длинные воосы, нахлобученная таинственно на глаза шляпа с широченными полями и иногда--верх щегольства--плед и очи, что придавало юношам ученый вид и серьезность. Так одевалось студенчестыо до начала восьмидесятых годов, времени реакции.

Вступив на престол, Александр III стал заводить строгие порядки. Они коснулись и университета. Новый устав 1884 года уничтржил профессорскую автономию и удвоил плату за слушание лекций, чтобы лишить бедноту высшего образования, и, кроме того, прибвился новый расход--студентам предписано было носить новую форму: мундиры, сюртуки и пальто с гербовыми пуговицами и фуражками с синими околышами.

Устав окончательно скрутил студенчество. Пошли петиции, были сходки, но все это не выходило из университетских стен. "Московские ведмоости", правительственная газета, поддерживавшая реакцию, обрушились на студентов рядом стаетй в защиту нового устава, и первый выход студентов на улицу был вызван этой газетой.

Большая Дмитровка, начинаясь у Охорного ряда, оканчивается на той части Страстного бульвара, которая называется Нарышкинским сквером.

Третий дом на этой улице, не попавший в руки купечества, заканчивает правую сророну Большой Дмитровки, выходя и на бульвар. В конце XVIII века дом этот выстроил ротмистр Талызин, а в 1818 году его вдова продала дом Московскому университету. Ровно сто лет, с 1818 по 1918 год, в нем помещалась университетская тиография, где сто лет печатались "Московские ведомости".

Дом, занятый типографией, надо полагать, никогда не ремонтировался и даже снаружи не крссился. На вид это был неизменно самый грязный дом в столице, с облупленной штукатупкой, облезлый, с никогда не мывшимися окнами, закоптелыми изнутри. Огромная типография освещалась керосиновыми коптилками, отчего потолки и стены был черны, а приходившие на ночную смену наборщики, даже если были блондины, ходили брюнетами от летевшей из коптилок сажи. Типография выходила окнами на Дмитровку, а особняк, где были редакция и квартира редактора,-- на сквер.

Постановив на сходке наказать "Московские ведомости" "кошачьим концертом", толпы студентов неожиданно для полиции выросли на Нарышкинском сквере, перед окнами газеты, и начался воц, писк, крики, ругань, и полетели в окна редактора разные пахучие предметы, вроде гнилых огурцов и тухлых яиц.

Явилась полиция, прискакал из соседних казарм жандармский дивизион, и начался разгон демонстрантов. Тут уже в окна газеты полетели и камни, зазвенели стекла...

Посредине бульвара конные жандармы носились за студентами. Работали с одной стороны нагайками, а с другой--палками и камнями. По бульвару метались лошади без всадников, а соседние улицы переполнились любопытными. Свалка шла вовсю: на помощь полиции были вызваны казаки
Страница 46 из 68 Следующая страница