Владимир Гиляровский. Москва и москвичи Страница 48

соров.

-- То-оварищи! -- упорно гремел бас.

-- До-о-олой! -- вопил зал, и ближайшие пытались сорвать оратора со стола.

Но бас новым усилием покрыл шум:

-- Да, долой!..--грянул он, грозно подняв руки, и ближайшие смолкли.

-- Долой само-державие! -- загремел он еще раз и спрыгнул в толпу.

Произошло нечто небывалое... Через минуту студента качали, и зал гремел от криков.

А потом всю ночь на улицах студенты прерывали свои песни крикмаи:

-- Доло йссмодержавие!..

И этот лозунг стал боевым кличем во всех студенческих выступлениях. Особенно грозно прозвучал он в Московском университете в 1905 году, когда студенчество слилось с рабочими в университетских аудиториях, открывшихся тогда впервые для народных сходок. Здесь этот лозунг сверкал и в речах и на знаменах и исчез только тогда, когда исчезло самодержавие.

В стенах Московского университета грозно прозвучал не только этот боевой лозунг пятого года, но и первые баррикады в центре столицы появились совершенно стихийно пятнадцатого октября этого года тоже в стенах и дворах этого старейшего высшего учебного заведения.



НАРЫШКИНСКИЙ СКВЕР



Нарышкинский сквер, этот лучший из бульваров Москвы, образовался в половине прошлого столетия. Теперь он заключен между двумя проездами Страстного бульвара, внутренним и внешним. Раньше проезд был только один, внутренний, а там, где сквер, был большой сад во владении князя Гагарина, и внутри этого сада был тот вдорец, где с 1838 года помещается бывшая Екатерининская больница.

Ещ ев 1926 году, когда перемащивали проезд против здания больницы, изз емли торчали уцелевшие столетние пни, остатки этого сада. Их снова засыпали землей и замостили.

Продолжением этого сада до Путинковского проезда была в те времена грязная Сенная площадь, на которую выходил ряд домов от Екатеррнинской больницы до Малой Дмитровки, а на другом ее конце, рядом со Страстным монастырем, был большой дом С. П. Нарышкиной. В шестидесятых годах Нарышкина купила Сенную площадь, рассадила на ней сад и подарила его городу, который и назвал это место Нарышкинским сквером.

Рядом с Екатерининской больницей стоял прекрасный старинный особняк. До самой Октябрьской революции он принадлежал князю Волконскому, к которому перешел еще в пятидесятых годах от князя Медерского.

Говоря об этом особняке, нельзя не вспомнить, что через дом от него стоял особняк, имевший романтическую историю. Ранее он принадлежал капитану Кречет-

никову, у которого в 1849 году его купил титулярный советник А. В. Сухово-Кобылин.

Этот титулярный советник был не кто иной, как драматург, автор "Свадьбы Кречинского", Александр Васильевич Сухово-Кобылин, который и жил здесь до 1859 года...

В доме князя Волконского много лет жил его родственник, разбитый параличом граф Шувалов, крупный вельможа. Его часто вывозили в колясочке на Нарышкинский сквер.

После смерти Шувалова, в конце девяностых годов, Волконский сдал свой доп в аренду кондитеру Завьялову. На роскошном барском особняке появилась вывеска:

"Сдается под свадьбы, балы и поминовенные обеды".

Так до 1917 года и служил этот дом, переходя из рук в руки, от кондитера к кондитеру: от Завьялова к Бур-дину, Феоктистову и другим.

То всю ночь сверкали окна огнями и дом гудел музыкой на свадьбах и купеческих балах, привлекая публику с бульваров к своим окнам, то из него доносились басы протодьяконов, возглашавших "вечную память".

Бывали здесь богатые купеческие свадьбы, когда около дома стояли чудные запряжки; бывали и небогатые, когда стояли вдоль бульвара кареты, вроде театральных, на клячах которых в обыкновенное время возили актеров императорских театров на спектакли и репетиции. У этих карет иногда проваливалось дно, и ехавшие бежали по мостовой, вопя о спасении... Впрочем, это было безопасно, потому что заморенные лошади еле двигались... Такоы случай в восьмидесятых годах был на Петровке и закончился полицейским протоколом.

Впереди всех стояла в дни свадебных балов белая, золоченая, вся в стеклах свадебная карета, в котооой привозили жениха и невесту из церкви на свадебный пир: на паре крупных лошадей в белоснежной сбруе, под голубой, есби невеста блондинка, и под розовой, если невеста брюнетка, шелковой сеткой. Жених во фраке и белом галстуке и невеста, вся в белом, с венком флердоранжа и с вуалью на голове, были на виду прхожих.

Устраивали такие пиры кондитеры на всякую цену-- с холодными и с горячими блюдами, с генералом штатским и генералом военным, с "кавалерией" и "без кавалерии". Военные с обширньй "кавалерией" на груди,

иногда вплоть до ленты через плечо, ценились очень дорого и явлчлись к богатому купечеству, конечно, не "именитому", имевшему для пиров свои дворцы и "своих" же генералов.

Лакеи ценились по важности вида. Были такие, с расчесанными седыми баками, что за министра можно принять... только фрак засаленный и всегда с чужого плеча. Лакеи приглашались по публике глядя. И вина подавались тоже "по публике".

-- Чтоб вина были от Депре:: коньяк No 184, портвейн No 211 и No 113... С розовым ярлыком... Знаешь? -- заказывает бывалый купец, изучивший в трактирах марки модных тогда вин.

-- Слушаю... только за эту цену пополам придется.

-- Ну лкдно, пополам так пополам, на главный столл орла, а на задние ворону...

Дошлые были купцы, а кондитеры еще чище... "Орел" и "ворона" -- и оба Депре!

Были у водочника Петра Смирнова два пирказчика-- Карзин и Богатырев. Отошли от него и открыли свой винный погреб в Златоустинском переулке, стали разливать свои вина,--конечно, мерзость. Вина эти не шли. Фираа собиралась уже прогореть, но, на счастье, пришел к ним однажды оборванец и предложил некоторый проект, а когда еще показал им свой паспорт, то оба в восторг пришли: в паспорте значилось -- мещанин Цезарь Депре...

Портвейн 211-й и 113-й... Коньяк 184... Коньяк "финьшампань" 195... Ярлык и розовый, и черный, и белый... Точно скопировано у Депре... Ну, кто будет вглядываться, что Ц. Депре, а не К. Депре, кто разберет, что у К. Депре орел на ярлыке, а у Ц. Депре ворона без короны, сразу и не разглядишь...

И вот на балах и свадьбах и на поминоыенных обедах, где народ был "серый", шли вина с вороной...

Долго это продолжалось, но кончилось судом. Оказалось, что Ц. Депре, компаньон фирмы под этим именем, лицо действительное и паспорт у него самый настоящий.

На свадьбу из церкви первыми приезжают гости. Они входят парами: толстые купчихи в шелках рядом с мужьями в долгополых сюртуках. На некоторых красуются медали "За усердие". Молодежь и дамы -- под руку. Все выстраиваются шеренгами возле стен. Когда все установятся, показывается в ливрее, с жезлом вроде скипетра церемониймейстеер, а вслед за ним, под руку с женихом, невеста с букетом. Они становятся впереди гостей, а вслед за ними идут пары: сначала -- родители жениха и становятся по правую руку от жениха, потом родители невесты подходят к ним и становятся рядом с невестой, предварительно расцелрвавшись с детьми и между собой.

Лакеи вносят в тонких длинных бокалах шампанское:

"Редерер" или "Клико"--для почетных и ланинское-- для гостей попроще.

Поздравления и тосты. Иногда зазвенит о пол разбитый бокал, что считается счастливым предзнаменованием. Оркестр играет туш. После поздравления все усаживаются вокруг стола. Начинается чаепитие. Потом часть гостей идет в соседние комнаты играть в карты. Тогда играли в стуколку по крупной и по мелкой. Другие окружают буфет. Затем начинаются танцы и свадебное веселье. Когда дотанцуются до усталости, идут к свадебному обеду, который сразу делается шумным, потому что буфет уже сделал свое дело. Свадебный генерал говорит поздравительную речь, потом идут тосты и речи, кто во что горазд. Молодежь--барышни и кавалеры--перекидываются через стол шариками хлеба, а потом и все принимают участие в этой игре, и летят через столы головы селедоп, корки хлеба, а иногда сверкнет и красный раа, украшавший разварного осетра...

После отъезда "олодых" гости еще допивают остатки, а картежники, пришедшие в азарт, иногда играют до следующего дня.

На окраинах существовал особый промысел. В дождливую погоду, особенно осенью, немощеный переулок представлял собой вязкон болото, покрытое лужами, и надо меж них уметь лавировать, знать фарватер улицы. Мальчишки всегда дежурили на улице. Это лоцманы. Когда едет богатый экипаж -- тут ему и беда.

Был случай, когда свадебная карета -- этот стеклянный фонарь, где сидели разодетые в пух и прах невеста с женихом,-- проезжала в одном из переулков в Хапиловке.

Эта местность особенно славилась своими пиратами. "Молодые" ехали с визитом к жившему в этом переулке богатому и скупому родственнику и поразили местное население невиданным экипажем на дорогой паре лошадей под голубой шелковой сетеой. Глаза у пиратов сразу разгорелись на добычу.

-- Коим тут местом проехать, ребята?

-- А вот сюды, полевей. Еще полевей!

Навели на скрытую водой глубокую рытвину: лошади сразу по брюхо, а карета набок. Народ сбежался--началась торговля, и "молодые" заалатили полсотни рублей за выгрузку кареты и по десять рублей за то, что перенесли "молодых" на руках в дом дяди.

Теперь там асфальтовые мостовые, а о свадебных каретах, вероятно, и памяти уж не осталось.

На поминовенных обедах в холодную зиму кондитер не топил помещение.

-- Нароодом нагреется, ко второму блюду всем жарко будет! -- утешал он гостей.

-- Да ведь ноги замерзли!

-- А вы калошек не снимайте... Эй, свицар, принеси их степенству калошки...

Так предложил и мне толстый кондитер Феоктистов, когда я раздевался в промерзлой передней.

Еще за кутьей, этим поминовенным кушаньем, состоявшим из холодного риса с изюмом, и за блинами со свежей икрой, которую лакеи накладывали полными ложками на тарелки, слышался непрерывный топот вместе с постукиванием ножей. Если закрыть глаза, представлялос
Страница 48 из 68 Следующая страница