Владимир Гиляровский. Москва и москвичи Страница 54

Челышевских банях, к великому удивлению всех, пруд во дворе, всегда полный воды, вдруг высох, и бани остались без воды. Но на другой день вода опять появилась-- и все пошло по-старому.

Секрет исчезновения и появления воды в большую публику не вышел, и начальство о нем не узнало, а кто знал, тот с выгодой для себя моочал.

Дело оказалось простым: на Лубянской площади был бассейн, откуда брали воду водовозы. Вода шла из Мы-

тищинского водопровода, и по мере наполнения бассейна сторож запирал краны. Когда же нужно было наполнять Челышевский пруд, то сторож кран бассейна не запирал, и вода по трубам шла в банный пруд.

Почти все московские бани строились на берегах Москвы-реки, Яузы и речек вроде Чечеры, Синички, Хапиловки и около проточных прудов.

Бани строились в большинстве случаев деревянные, одноэтажные, так как в те времена, при примитивном водоснабжении, во второй этаж подавать воду было трудно.

Бани делились на три отделения: раздевальная, мыльная и горячая.

При окраинных "простонародных" банях удобств не было никаких. У большинства даже уборные были где-нибудь во дворе: во все времена года моющийся должен был в них проходить открытым местом и в дождь и в зимнюю вьюгу.

Правильных водостоков под полами не было: мыльная вода из-под пола поступала в специальные колодцы на дворах по особым деревянным лежакам и оттуда по таким же лежакам шла в реку, только метров на десять пониже того места реки, откуда ее накачивали для мытья...

Такие бани изображены на гравюрах в издании Ровинского. Это Серебрянические бани, на Яузе.

Отоплялись бани "каменками" в горячих отделениях и "голландками" -- в раздевальнях. Самой главной красотой бани считалась "каменка". В некоторых банях она нагревала и "горячую" и "мыльную".

Топили в старые времена только дровами, которые плотами по половодью пригонялись с верховьев Москвы-реки, из-под Можайска и Рузы, и выгружались под Дорогомиловым, на Красном лугу. Прибытие плотов было весенним праздником для москвичей. Тыясчи зрителей усеивали набепежную и Дорогомиловский мост:

-- Плоты пришли!

Самыми главными банными днями были субботы и вообще предпраздничные дни, когда в банях было тесно и у кранов стояли вереницы моющихся с легкими липовыми шайками, которые сменили собой тяжелые дубовые.

В "дворянских" отделениях был кейф, отдых, стрижка, бритье, срезание мозолей, ставка банок и даже дер-

ганье зубов, а "простонародные" бани являлись, можно безошибочно сказать, "поликлиникой", где лечились всякие болезни. Медиками были фельдшера, цирюльники, бабки-костоправки, а парильщмки и там и тут заменяли массажисток еще в те времена, когда и слова этого не слыхали.

В окраинных "простонародных" банях эта "поликлиника" представляла такую картину.

Суббота. С пяти-шести утра двери бань не затворяются. Публика плывет без перерыва.

В уголке раздевальной примащивался цирюльник, который без всякой санитарии стриг и брил посетителей. Иногда, улучив свободное время, он занимался и медициной: пускал кровь и ставил банки, пиявки, выдергивал зубы...

"Мыльная" бани полна пара; на лавке лежит грузное, красное, горячее тело, а возле суетится цирюльник с ящиком сомнительной чистоты, в котором находится двенадцать банок, штуцер и пузырек с керосином. В пузырек опущена проволока, на конце которой пробка.

Приготовив все банки, цирюльник зажигал пробку и при помощи ее начинал ставииь банки. Через две-три минуты банка втягивала в себя на сантиметр и более тело.

У цирюльников было правило продержать десять минут бануу, чтобы лучше натянуло, но выходило на деле по-разному. В это время цирюльник узодил курить, а жертва его искусства спокойно лежала, дожибаясь дальнейших мучений. Наконец терпения не хватало, и жертва просила окружающих позвать цирюльника.

-- Вот сейчас добрею, не велик барин! -- раздавалось в ответ.

Наконец цирюльник приходил, зажигал свой факел. Под банкой -- шишка кровавого цвета. "Хирург" берет грязный и заржавленный штуцер, плотно прижимает к возвышению, просекает кожу, вновь проделывает манипуляцию с факелом, опять ставит банку, и через три -- пять минут она полна крови.

Банка снимается, кровь -- прямо на пол. Затем банщик выливает на пациента шайку воды, и он, татуированный, выходит в раздевальню. После этого обычно начиналась консультация о "пользительности" банок.

Кроме банок, цирюльники "открывали кровь". Еще в восьмидесятых годах на окраинах втсречались вывески с надписью: "Здесь стригут, бреют, ставят пиявки и пущают кровь".

Такая вывеска бывала обыкновенно над входом, а по его сторонам обычно красовались две большие длинные картины, показывавшие, как это производится.

На одной сидит человек с намыленным подбородком, другой держит его указательным и большим пальцами за нос, подняв ему голову, а сам, наклонившись к нему, заносит правой рукой бритву, наполовину в мыле.

На другой стороне сидит здоровенный, краснорожий богатырь в одной рубахе с засученным до плеча рукавом, перед ним цирюльник с окровавленным ланцетом-- значит, уж операция кончена; из руки богатыря высокой струей бьет, как из фонтана, кровь, а пдо рукой стоит крошечный мальчишка, с полотенцем через плечо, и держит таз, большой таз, наполовину полный крови.

Эту операцию делали тоже в "мыльнях", но здесь мальчика с тазом не было, и кровь спускали прямо на пол.

"Открывание крови" было любимой операцией крючников, ломовиков, мордастых лихачей, начинавших жиреть лавочников и серого купечества.

В женских банях было свое "лечение". Первым делом--для белизны лица--заваривали в шайке траву-череду, а в "двроянских" женщины мыли лицо миндальными высевками.

Потом шли разные притирания, вплоть до мытья головы керосином для рощения волос.

Здесь за моющимися ухаживали банщицы. Бабки-костоправки работали только в "простонародных" банях. Они принимали участие и в лечении мужчин.

Приходит, согнувшись, человек в баню, к приказчи-ку, и просит позвать бабку.

-- Прострел замучил!

То же повторял он и пришедшей бабке. Та давала ему пузырек с какой-то жидкостью, приказывала идти мыться и после паренья натереться ее снадобьем, а после бани сказаться ей.

Вымывшись и одевшись, больной вызывал бабку. Она приказывала ему ложиться брюхом поперек порога отворенной двери, клала сверху на поясницв сухой веник и ударяла потихоньку топором несколько раз по венику,

шепча непонятные заклинания. Операция эта называлась "присекание".

Бабки в жизни бань играли большую роль, из-за бабок многие специально приходили в баню. Ими очень дорожили хозяева бань: бабки исправляли вывихи, "заговаривали гржу", правили животы как мужчинам, так и женщинам, накладывая горшок.

Главной же их специальностью было акушерство. Уже за несколько недель беременная женщина начинала просить:

-- Бабушка Анисья, ты уж не оставь меня!

-- Ладно, а ты почаще в баньку приходи, это пользительно, чтобы ребенок на правильную дорогу стал. Когда надо будет, я приду!

Еще задолго до того, как Гонецкий переделал Сан-дуновские бани в банный дворец, А. П. Чехов любил бывать в старых Сандуновских банях, уютных, без роскоши и ненужной блестящей мишуры.

-- Антон, пойдем в баню,--зовет его, бывало, брат. художник Николай, весь измазанный краской.

-- Пошел бы... да боюсь... вдруг, как последний раз, помнишь, встретим Сергиенко... Я уж оделся, выхожу, а он входит. Взял меня за пуговицу и с час что-то рассказывал. Вдруг опять встрерим? А я люблю Сандуны... Только кругом воздух скверный: в сухую погоду--пыль, а когда дождь -- изо всех домов выкачивают нечистоты в Неглинку.

А. П. Чехову пришлось жить в одной из квартир в новом банном дворце, воздух вокруг которого был такой же, как и при старых Сандунах.

Тогда бани держал Бирюков, банный король, как его звали в Москве. Он в Москву пришел в лапотках, мальчиком, еще при Ламакиных, в бани, проработал десять лет, понастроил ряд бань, держал и Сандуновские.

А пртом случилось: дом и бани оказались в закладе у миллионера-дровяника Фирсанова.

А что к Фирсаноуу попало--пиши пропало! Фирсанов давал деньги под большие, хорошие дома--и так подведет, что уж дом обязательно очутится за ним. Много барских особняков и доходных домов сделалось его добычей. В то время, когда А. П. Чехова держал за пуговицу Сергиенко, "Сандуны" были еще только в залоге у Фирсанова, а через год перешли к нему...

Это был огромный дом казарменно-аракчеевского стиля, с барской роскошной раздевальной -- создание известного архитектора двадцатых годоов.

После смерти Ивана Фирванова владетельницей бань, двадцати трех домов в Москве и подмосковного имения "Средниково", где когда-то гащивали великие писатели и поэты, оказалась его дочь Вера.

Широко и весело зажила Вера Ивановна на Пречистенке, в лучшем из своих барских особняков, перешедших к ней по наследству от отца. У нее стали бывать и золотая молодежь, и модные бонвиваны--львы столицы, и дельные люди, вплоть до крупных судейских чинов и адвокатов. Большие коммерческие дела после отца Вера Ивановна вела почти что лично.

Через посещавших ее министерских чиновников она узнавала, что надо, и умело проводила время от времени свои коммерческие дела.

Кругом нее вилась и красивая молодежь, довольствовавшаяся веселыми часами, и солидные богачи, и чиновные, и титулованные особы, охотившиеся за красотой, а главным образом за ее капиталами.

В один прекрасный день Москва ахнула:

-- Вера Ивановна вышла замуж!

Ее мужем оказался гвардейский поручик, сын боевого генерала, Гонецкий.

До женитьбы он часто бывалв Москве--летом на скачках, зимой на балаэ и обедах, но к Вере Ивановне--""ни шагу", хотя она его, через своих друзей, старалась всячески привлечь в свиту своих ухаживателей.

В числе ее друзей, которым было поручено залучить Гонецкого, оказались и его друзья. Они уверили "Верочку", что он единственный насл
Страница 54 из 68 Следующая страница