Владимир Гиляровский. Москва и москвичи Страница 56

сов утра братья вместе выходили из дому--Федор по делам в город, а Алексей в свои Чернышевские бани, с их деревянной внутренней отделкой, всегда чисто выструганными и вымытыми лавками.

Он приходил в раздевальню "дворянского" отделения, сидел в ней часа два, принимал от приказчика выручку и клал ее в несгораеый шкаф. Затем звал цирюльника. Он ежедневно брился -- благо даром, не пла-

тить же своему деньги, а в одиннадцать часов аккуратно являлся брат Федор, забирал из шкафа пачки денег, оставляя серебро брату,-- и уходил.

Алексей по уходе брата отправлялся напротив, через Брюсовский переулок, в грязный извозчичий трактир в доме Косоурова пить чай и проводил здесь ровно час, беседуя, споря и обсуждая шансы беговых лошадей с извозчиками.

Сюда ездили лихачи и полулихачи. Они, так же как и конюхи "пыльников", следили через забор за состязаниями и знали лошадей. Каждый из любезности справлялся о шансах его лошади на следующий бег.

-- А вот на последнем гандикапе вы уже к столбу подходили первым, да вас Балашов объехал... Его Вольный-то сбил вашего, сам заскакал и вашего сбил... Балашовв-то успел своего на рысь поставить и выиграл, а у вас проскачка...

В это время Стрельцов был уже членом-любителем бегового общества. Вышло это неожиданно.

Владелец заложенных у него лошадей разорился, часть лошадей перешла к другим кредиторам, две остались за долг Стрельцову. Наездник, у которого стояли лошади, предложил ему оставить их за собой и самому ездить на них на призы.

Попробовал на проездках--удачно. Записал одну на поощрительный приз--благополучно пришел последним. После ряда проигрышей ему дали на большой гандикап выгодную дистанцию. Он уже совсем выиграл бы, если б не тот случай, о котором ему напоминали из сочувствия каждый раз извозчики.

С той поры он возненавидел Балашова и все мечтал объехать его в что бы то ни стало. Шли сезоны, а он все приходил в хвосте или совсем последним. Каждый раз брал билет на себя в тотализаторе--и это иногда был единственный билет на его лошадь. Публика при выезде его на старт смеялась, а во время бега, намекая на профессию хозяина, кричала:

-- Веником! Веником ее!

А он все надеялся на свой единственный билет сорвать весь тотализатор, и все приезжал последним. Даже публика смеяться перестала. А Стрельцв по-своему наполнял свою жизнь этим спортом,-- ведь единственная жизненная радость была!

Алексей Фрдорович не смел говорить брату об увлечении, которое считал глупостью, стоящей сравнительно недорого и не нарушавшей заведенного порядка жизни; деньги, деньги и деньги.

Ни знакомств, ни кутежей. Даже газет братья Стрельцовы не читали; только в трактире иногда мельком проглядывали журналы, и Алексей единственно что читал -- это беговые отчеты.

Раз только в жизни полиция навязала богатым братьям два билета на благотворительный спектакль в Большом театре на "Демона". Алексей взял с собой Леньку-конюха.

Вернувшись домой, оба ругались, рассказывая Федору Федоровичу:

-- И опять все вранье! А как он орал, что Вольный сын Эфира; а ты меня, Леня, в бок тычешь и шепчешь:

"Врет!" И верно врал: Вольный сын Легкого и Ворожеи.

Девятый час утра небанного дня, но полтинйое отделение Сандуновских бань с ливрейным швейцаром у 6 входа со Звонарского переулка было обычно оживлено своей публикой, прмходившей купаться в огромном бассейне во втором этаже дворца.

Купаться в бассейн Сандуновских бань приходили артисты лучших театров, и между ними почти столетний актер, которого принял в знак почтения к его летам Корш. Это Иван Алексеевич Григоровский, служивший на сцене то в Москве, то в провинции и теперь игравший злодеев в старых пьесах, которые он знал наизусть и играл их еще в сороковых годах.

Он аккуратно приходил ежедневно купаться в бассейне раньше всех; выкупавшись, вынимал из кармана маленького "жалика", вышибал пробку и, вытянув половинку, а то и до дна, закусывал изюминкой.

Из-за этого "жулика" знаменитый московский доктор Захарьин, бравший за визит к объевшимся на масленице блинами купцам по триста и по пятисот рублей, чуть не побил его палкой.

Никогда и ничем не болевший старик вдруг почувствовал, как он говорил, "стеснение в груди". Ему посоветовали сходить к Захарьину, но, узнав, что за прием на дому тот берет двадцать пять рублей, выругался и не по-

шел. Ему устроили по знакомству прием -- и Захарьин его принял.

Первый вопрос:

-- Водку пьешь?

-- Как же-- пью!

-- Изредка?

-- Нет, каждый день...

-- По рюмке? По две?..

-- Иногда и стаканчиками. Кроме водки, зато ничего не пью! Вчера на трех именинах был. Рюмок тридцать, а может, и сорок.

Обезумел Захарьин. Вскочил с кресла, глаза выпучил, палкой стучит по полу и орет:

-- Что-о?.. Со... со... соток! А сегодня пил?

-- Вот только глотнул половину... И показал ему из кармана "жулика". "Захарьин ударил меня по руке,--рассказывал приятелям Григоровский,--да я держал крепко.

-- Вон отсюда! Гоните его!

На Шум прибежал лакей и вывел меня. А он все ругался и орал...

А потом бросился за мной, поймал меня.

-- А давно ли пьешь? Сколько лет?

-- Пью лет с двадцати... На будущий год сто лет".

Сидя в кабинке Сандуновских бань, где Гонецкий ввел поодажу красного вина, старик рассказывал:

-- А пить я выучился тут, в этих самых банях, когда еще сама Сандунова жива была. И ее я видел, и Пушкина видел... Любил жарко париться!

-- Пушкина? -- удивленно спросили его слушатели.

-- Да, здесь. Вот этих каюток тогда тут не было, дом был длинный, двухэтажный, а зала дворянская тоже была большая, с такими же мягкими диванами, и буфет был -- проси чего хочешь... Пушкин здесь и бывал. Его приятель меня и пить выучил. Перед диванами тогда столы стояли. Вот сидим мы, попарившись, за столом и отдыхаем. Я и Дмитриев. Пьем брусничную воду. Вдруг выходит, похрамывая, Денис Васильевич Давыдов... знаменитый! Его превосходительство квартировал тогда в доме Тинкова, на Пречистенке, а супруга Тинкова -- моя крестная мать. Там я и познакомился с этим знаменитым героем. Он стихи писал и, бывало, читал их у крестной. Вышел Денис Васильевич из бани, накиинул

простыню и подсел ко мне, а Дмитриев ему: "С легким паром, ваше превосходительство. Не угодно ли брусничной? Ароматная!"--" Аты не боишься?"--спрашивает. "Чего?"--"А вот ее пить? Пушкин о нейй так говорит:

"Боюсь, брусничная вода мне б не наделала вреда", и оттого он ее пил с араком".

Денис Васильевич мигнул, и банщик уже несет две бутылки брусничной воды и бутылку арака.

И начал Денис Васильевич наливать себе и нам: полстакана воды, полстакана арака. Пробую--вкусно. А сам какие-то стихи про араа читает...

Не помню уж, каак я и домой дошел.

В первый раз напился,-- не думал я, что арака такой крепкий.

И каждый раз, как, бывалш, увижу кудрявцовскую карамельку в цветной бумажке, хвостик с одного конца, так и вспомню моего учителя.

В эти конфетки узенькие билетики вкладывались, по две строчки стихов. Помню, мне попался билетик:

Боюсь, брусничная вода

Мне б не наделала вреда!

Потом ни арака, ни брусничной не стало! До "жуликов" дожил! Дешево и сердито!..

Любил Григоровский рассказывать о прошлом. Много он видел, память у него была удивительная.

С удовольствием он рассказывал, любил говорить, и охотно все его слушали. О себе он не любил поминать, но все-таки приходилось, потому что рассказывал он только о том, где сам участником был, где себя не выключишь.

Иногда называл себя в третьем лице, будто не о нем речь. Где говорит, о том и вспоминает: в трактире-- о старых трактирах, о том, кто и как пил, ел; в театре в кругу актеров--идут воспоминания об актерах, о театре. И чего-чего он не знал! Кого-кого он не понил!

-- А что, Ваня, ты Сухово-Кобылина знавал?--српосил его однажды в театре Корша актер Киселевский, отклеивая баки и разгримировываясь после "Кречин-ского".

-- Нет, а вот Рксплюева видал?

-- Как Расплюева? Ведь это тип.

-- Пусть тип, а был он хористом в театре в Ярослаяле и был шулером. Фамилия другая... При мне его тогда в трактире "Столбы" из окна за шулерство выкинули. Вот только забыл, кто именно; не то Мишка Докучаев, не то Егорка Быстров!

Для своих лет Григоровский был еще очень бодр и не любил, когда его поарекали старостью. Как-то в ресторане "Ливорно" Иван Алексеевич рассказывал своим приятелям:

-- Вчера я был в гостях у молоденькой телеграфистки. Славно время провел... Андреев-Бурлак смеется:

-- Ваня! Как ты врешь! Когда ты мог с молоденькими славно время проводить, тогда телеграфов еще не было.

Как-то в утренний час вошел в раздевальню шестифутовый полковник, весь в саже, с усами до груди, и на его общий поклон со всех банных диванов раздалось приветствие:

-- Здравствуйте, Николайй Ильич!

-- Всю ночь в Рогожской на пожаре был... Выкупаюсь да спать... Домов двадцать сгорело.

Это был полковник Н. И. Огарев, родственник поэта, друга Герцена. Его любила вся Москва.

Его откомандировали из гвардии в армию с производством в полковники и назначили в распоряжение московского генерал-губернатора. Тут его сделали полицмейстером второго отделения Москвы.

Он страстно любил пожары, не пропускал ни одного, и, как все пожарные, любил бани.

В шестидесятых годах он разрешал всех аоестованных, даже в секретных камерах при полицейских домах, то есть политивеских преступников, водить в баню в сопровождении "мушкетеров" (безоружных служителей при полицейских домах). В 1862 году в Тверской части в секретной содержался крупнейший госудрственный преступник того времени, потом осужденный на каторгу, П. Г. Зайчневский. Огарев каждый день любовался пегими пожарными лошадьми и через окно познакомился с Зайчневским, тоже любителем лошадей, а потом не раз бывал у него в камере--и разрешил ему в сопровождении солдат аход
Страница 56 из 68 Следующая страница