Владимир Гиляровский. Москва и москвичи Страница 61

стру, которая была замужем за стариком Обидиным, тож миллионером, унаследовавшим впоследствии и карташевские миллионы.

Только после смерти Каоташева выяснилось, как он жил: в его комнатах, покрытых слоями пыли, в мебели, за обоями, в отдушинах, найдены были пачки серий, кредиток, векселей. Главные же капиталы хранились в огромной печи, к которой было прилажено нечто вроде гильотины: заберется вор -- пополам его перерубит. В подвалах стояли железные сундуки, где вместе с огромными суммами денег хранились груды огрызков сэкономленного сахара, стащенные со столов куски хлеба, баранки, веревочки и грязное белье.

Найдены были пачки просроченных векселей и купонов, дорогие собольи меха, съеденные молью, и рядом -- свертки полуимпериалов более чем на 50 тысяч рублей. В другой пачке--на 150 тысяч кредитных билетов и серий, а всего состояния было более 30 миллионов.

В городе был еще один русский трактир. Это в доме Казанского подворья, по Ветошному пеоеулку, трактир Бубнова. Он занимал два этажа громадного дома и бешьэтаж с анфиладой роскошно отделанных зал и уютных отдельных кабинетов.

Это был трактир разгула, особенно отдельные кабпнеты, где отводили душу купеческие сынки и солидные бородачи-купцы, загулявшие вовсю, на целую неделю, а потом жаловавшиеся с похмелья:

-- Ох, трудна жизнь купецкая: день с приятелем, два с покупателем, три дня так, а в воскресенье разрешение вина и елея и-- к "Яру" велели...

К Бубнову переходили после делового завтрака от Лопашова и "Арсентьича", если лишки за галстук перекладывали, а от Бубнова уже куда угодно, только не домой. На неделю разгул бывал. Много было таких загуливающих типоов. Один, например, пьет мрачно по трактирам и притонам, безобразничает и говорит только одно слово:

-- Скольки?

Вынимает бумажник, платит и вдруг ни с того ни с сего схватит бутылку шампанского и--хлесть ее в зеркало. Шум. Грохот. Подбегает прислуга, буфетчик. А он

хладнокровно вынимает бумажник и самым деловым тоном спрашивает:

-- Скольки?

Платит, не торгуясь, и снова бьет...

А то еще один из замоскворецких, загуливавших только у Бубнова и не выходивших дня по два из кабинетов, раз приезжает ночью домой на лихаче с приятелем. Ему отворяют ворота--подъезд его дедовского дома был со двора, а двор был окружен высоким деревянным забором, а он орет:

-- Не хочу в ворота, ломай забор! Не поеду! Хозяйское слово крепко и кулак его тоже. Затворили ворота, сломали забор, и его степенство победоносно въехало во двор, и на другой день никакого раскаяния, купеческая убаль еще дальше разгулялась. Утром жена ему начинает выговор делать, а он на нее с кулаками:

-- Кто здесь хозяин? Кто? Ежели я хочу как, так тому и быть!

-- А вы бы, Макарий Паисиевич, в баньку сходили -помылись бы. Полегчает...

-- Желаю! Мыться!

-- А я баньку велю истопить.

-- Не хочу баню! Топи погреб!

И добился того, что в погребе стали печку ставить и на баню переделывать...

Но бубновский верх еще был приличен. Нижний же этаж нечто неподобное.

-- Что у тебя рожа на боку и глаз не глядит?

-- Да так вчера выышло...

-- Аль в "дыру" попал?

-- Угодил!

Нижняя половтна трактира Бубнова другого названия и не имела: "дыра".

Бубновская "дыра".

Благодаря ей и верхнюю, чистую часть дома тоже называли "дыра". Под верхним трактиром огромный подземный подвал, куда ведет лестница больше чем в двадцать ступеней. Старинные своды невероятной толщины-- и ни одного окна. Освещается газом. По сторонам деневянные каютки--это "каморки", полутемные и грязные. Посередине стол, над которым мерцает в табачном дыме газовый рожок.

Вокруг стола четыре деревянных стула. В залах нк столах такие же грязные скатерти. Такие же стулья.

Гостинодворское купечество, ищущее "за грош да пошире" или "пошире да за грош", начинает здесь гулянье свое с друзьями и такими же покупателями с десяти утра. Пьянство, гвалт и скандалы целый день до поздней ночи. Жарко от газа, душно от табаку и кухни. Песни, гогот, ругань. Приходится только пить и на ухо орать, так как за шумом разговаривать, сидя рядом, нельзя- Ругайся, как хочешь,-- женщины сюда не допускались. И все лезет новый и новый народ. И как не лезть, когда здесь все дешево: порции огромные, водка рубль бутылка, вина тоже от рубля бутылка, разные портвейны, мадеры, лиссабонские московской фабрикации, вплоть до ланинского двухрублевого шампанского, про которое тут же и песню пели:

От ланинского редерера

Трещит и пухнет голова...

Пили и ели потому, что дешево, и никогда полиция не заглянет, и скандалы кончаются тут же, а купцу главное, чтобы "сокровенно" было. Ни в одном трактире не было такого гвалта, как в бубновской "дыре".

В "городе" более интересных трактиров не было, кроме разве явившегося впоследствии в подвалах Городских рядов "Мартьяныча", рекламировавшего вовсю и торговавшего на славу, повторяя собой во всех отношениях бубновскую "дыру".

Только здесь разгул увеличивался еще тем, что сюда допускался и женский элемент, чего в "дыре" н было.

Фешенбельный "Славянский базар" с дорогими номерами, где останавливались петербургские министры, и сибирские золотопромышленники, и степные помещики, владельцы сотен тысяч десятин земли, и... аферисты, и петербургские шулера, устраивавшие картежные игры в двадцатирублевых номерах.

Ход из номеров был прямо в ресторан, через коридор отдельных кабинетов.

Сватайся и женись.

Обеды в ресторанп были непопвлярными, ужины-- тоже. Зато завтраки, от двенадцати до трех часов, были модными, как и в "Эрмитаже". Купеческие компании после "трудов праведных" на бирже являлись сюда во

втором часу и, завершив за столом миллионные сделки, к трем часам уходили. Оставшиеся после трех кончали "журавлями".

"Завтракали до "журавлей" -- было пословицей.

И люди понимающие знали, что, значит, завтрак был в "Славянском базаре", где компания, закончив шампанским и кофе с ликерами, требовала "журавлей".

Так назывался запечатанный хрустальный графин, разриосванный золотыми журавлями, и в нем был пречосходный коньяк, стоивший птьдесят рублей. Кто платил за коньяк, тот и получал пустой графин на память. Был даже некоторое время спорт коллекционировать эти пустые графины, и один коннозаводчик собрал их семь штук и показывал свое собрание с гордостью.

Здание "Славянского базара" было выстроено в семидесятых годах А. А. Пороховщиковйм, и его круглый двухсветный зал со стеклянной крышей очень красив.

Сидели однажды в "Славянском базаре" за завтраком два крупных афериста. Один другому и говорит:

-- Видишь, у меня в тарелке какие-то решетки... Что это значит?

-- Это значит, что не минешь ты острога! Предзнаменование!

А в тарелке ясно отразились переплеты окон стеклянного потолка.

Были еще рестораны загородрые, из них лучшие-- "Яр" и "Стрельна", летнее отделение которой называлось "Мавритания". "Стрельна", созданная И. Ф. Натрускиным, представляла собой одну из достопримечательностей тогдашней Москвы--она имела огромный зимний сад. Столетние тропические деревья, гроты, скалы, фонтаны, беседки и--как полагается--кругом кабинеты, где всевозможные хоры.

"Яр" тогда содержал Аксенов, толстый бритый человек, весьма удачно прозванный "Апельсином". Он очень гордился своим пушкинским кабинетом с бюстом великого поэта, который никогда здесь не был, а если и писал --

И с телятиной холодноф

Трюфли "Яра" вспоминать...

то это было сказано о старом "Яре", помещавшемся в пушкинские времена на Петровке.

Был еще за Тверской заставой ресторан "Эльдорадо" Скалкина, "Золотой якорь" на Ивановской улице под Сокольниками, ресторан "Прага", где Тарарыкин сумел соединить все лучшее от "Эрмитажа" и Тестова и даже перещеголял последнего расстегаями "пополам"--из стерляди с осетриной. В "Праге" были лучшие бильярды, где велась приличная игра.

Когда пошло увлечение модой и многие из трактиров стали называться "ресторанами"--даже "Арсентьич", перейдя в другие руки, стал именоваться в указателе официально "Старочеркасский ресторан", а публика шла все так же в "трактир" к "Арсентьичу".

Много потом наплодилось в Москве ресторанов и мелких ресторанчиков, вроде "Италии", "Ливорнг", "Палермо" и "Татарского" в Петровских линиях, впоследствии переименованного в гостиницу "Россия". В них было очень дешево и очень скверно. Впрочем, исклжчением был "Петергоф" на Моховой, где Разживин ввел дешевые дежурные блюда на каждый день, о которых публиковал в газетах.

"Сегодня, в понедельник--рыбная селянка с расстегаем. Во вторник--фляки... По средам и субботам-- сибирские пельмени... Ежедневно шашлык из карачаевского барашка".

Популяризировал шашлык в Москве Разживин. Первые шашлыки появились у Автандилова, державшего в семидесятых годах первый кавказский погребок с кахетинскими винами в подвальчике на Софийке. Потом Автандилов переехал на Мяснцкую и открыл винный магазин. Шашлыки надолго прекратились, пока в восьмидесятых--девяностых годах в Черкасском переулке, как раз над трактиром "Арсентьича", кавказец Сулханов не открыл без всякого патента при своей квартире кавказскую столовую с шалшыками и--тоже тайно--с кахетинскими винами, специально для приезжих кавказцев. Потом стали ходить и русские. По знакомым он распространял свои визитные карточки:

"К. Сулханов. Племянник князя Аргутинского-Долгорукова" и свой адрес.

Всякий посвященный знал, зачем он идет по этой кар-

точке. Дело разрослось, но косишись враги-конкуренты. Кончилось протоколом и закрытием. Тогда Разживин пригласил его открыть кухню при "Петергофе".

Заходили опять по рукам карточки "племянника князя Аргутинсского-Долгорукова" с указанием "Петергофа", и дело пошло великолепно. Это был первый шашлычник в Москве, а за ним наехало сотни кавказцев, шашлыки стали модными.

Были еще немецкие рестораны, вроде "Альпийской розы" на Софийке, "Би
Страница 61 из 68 Следующая страница