Владимир Гиляровский. Москва и москвичи Страница 64

енность моя останется.

Шумела молодая рощица и, наверное, дождалась бы Советской власти, но вдруг в один прекрасный день-- ни рощи, ни решетки, а булыжная мостовая пылит на ее месте желтым песком. Как? Кто? Что? -- недоумевала Москва. Слухи разные,--одно только верно, что Хомяков отдал приказание срубить деревья и замостить переулок и в этот же день уехал за границу. Рассказывали, что он действительно испугался высылки из Москвы; говорили, что родственники просили его не срамить их фамилию.

А у меня в руках была гранка из журнала "Развлечение" с подписью: А. Пазухин.

Газетный писатель-романист и автор многих сценок и очерков А. М. Пазухин поспорил с издателем "Развлечения", что он сведет рощу. Он добыл фотографию Хомякова и через общего знакомого послал гранку, на которой была карикатура: осел, с лицом Хомякова, гуляет в роще...

Ранее, до "Щербаков", актерским трактиром был трактир Барсова в доме Бронникова, на углу Большой Дмитровки и Охотного ряда. Там существовал знамени-

тый Колонный зал, в нем-то собирались вышеупомянутче актеры и писатели, впоследствии перешедшие в "Щербаки", так как трактир Барсоуа закрылся, а его помещение было занято Артистическим кружком, и актеры, день проводившие в "Щербаках", вечером бывали в Кружке.

Когда закрылись "Щербаки", актеры начали собираться в ресторане "Ливорно", в тогдашнем Газетном переулке, как раз наискосок "Щербаков".

С двенадцати до четырех дня великим постом "Ливорно" было понло народа. Облако табачного дыма стояло в низеньких зальцах и гомон невообразимый. Небольшая швейцарская была увешана шубами, пальто, накидками самых фантастических цветов и фасонов. В ресторане за каждым столом, сплошь уставленным графинами и бутылками, сидят тесные кружки бритых актеров, пестро и оригинально одетых: пиджаки и брюки водевильных простаков, ужасные жабо, галстуки, жилеты--то белые, то пестрые, то бархатные, а то из парчи. На всех этих жилетах в первой половине поста блещут цепи с массой брелоков. На столах сверкают новвенькие серебряные портсигары. Владельцы часов и портсигаров каждому новому лицу в сотый раз рассказывают о тех овациях, при которых публика поднесла им эти вещи.

Первые три недели актеры поблещут подарками, а там начинают линять: портсигары на столе не лежат, часы не вынимаются, а там уже пиджаки плотно застегиваются, потому что и последнее украшение -- цепочка с брелоками--уходит вслед за часами в ссудную кассу. А затем туда же следует и гардероб, за который плачены большие деньги, собранные трудовыми грошами.

С переходом в "Ливорно" из солидных "Щербаков" как-то помельчало сборище актеров: многие из корифеев не ходили в этот трактир, а ограничивались посещением по вечерам Кружка или заходили в немецкий ресторанчик Вельде, за Большим театром.

Григоровский, перекочевавший из "Щербаков" к Вельде, так говорил о "Ливорно":

-- Какая-то греческая кухмистерская. Спрашиваю чего-нибудь на закуску к водке, а хозяин предлагает: "Цамая люцая цакуцка--это цудак по-глецески!" Попробовал -- мерзость.

Актеры собирались в "Ливорно" до тех пор, пока его не закрыли. Тогда онт стали собиратьвя в трактире Рогова в Георгиевском переулке, на Тверской, вместе с охотнорядцами, мясниками и рыбниками.

Вверху в этом доме помещалась библиотека Рассохина и театральное бюро...

Между актерами было, конечно, немало картежников и бильярдных игроков, которые постом заседали в бильярдной ресторана Саврасенкова на Тверском бульваре, где велась крупная игра на интерес.

Здесь бывали и провинциальные знаменитости. Из них особенно славились двое: Михаил Павлович Докучаев--трагик и Егор Егорович Быстров, тоже прекрасный актер, игравший все роли.

Егор Быстров, игрок-профессионал, кого угодно умел обыграть и надуть: с него и пошел глагол "объегорить"...



"ЯМА"



...С Тверской мы прошли через Иверские ворота и свернуди в глубокую арку старинного дома, где прежде помещалось губернское правление.

-- Ну вот, здесь я и живу, зайдем.

Перешли двор, окруженный кольцом таких же старинных зданий, вошли еще в арку, в которой оказалась лестница, ведущая во второй этаж. Темный коридор, и из него в углублении дверь направо.

-- Вот и пришли!

Скрипнула тяжелая дверь, и за ней открылся мрак.

-- Тут немного вниз... Дайте руку...

Я спустился в эту темноту, держась за руку моего знакомого. Ничего не видя кругом, сделал нескоьько шагов. Щелкнул выключатель, и яркий свет электрической лампы бросил тень на ребра сводов. Желтые полосы заиграли на переплетах книг и на картинах над письменным столом.

_Я очутился в большой длинной комнате с нависшими толстенными сводами, с глубокой амбразурой маленького, темного, с решеткой окна, черное пятно которого зияло на освещенной стене. И представилось мне, что у окна, за столом сидит летописец и пишет...

Еще одно, последнее сказанье --

И летопись окончена моя...--

мелькнуло в памяти... Я стоял и молчал.

-- Нет, это положительно келья Пимена! Лучшей декорации нельзя себе представить...-- сказал я.

-- Не знаю, была ли здесь келья Пимена, а чио именно здесь, в этой комнате, была "яма", куда должников сажали,--это факт...

-- Так вот она, та самая "яма", которая упоминается и у Достоевского, и у Островского.

Ужасная тюрьма для заключенных не за преступления, а просто за долги.

Здесь сидели жертвы несчастного случая, неумения вести дело торговое, иногда -- разгула.

"Яма"--это венец купеческой мстительной жадности. Она существовала до революции, которая начисто смела этот пережиток жестоких времен.

По древним французским и германским законам должник должен был отрабатывать долг кредитору или подвергался аресту в оковах, птка не заплатит долга, а кредитор обязывался должника "кормить и не увечить"

На Руси в те времена полагался "правеж и выдача должника истцу головою до искупа".

Со времен Петра I для должников учредились долговые отделения, а до той поры должнии сидели в тюрьмах вместе с уголовными.

Потом долговое отделение перевели в "Титы" за Москву-реку, потом в Пресненский пглицейский дом, в третий этаж, но хоть и в третьем этаже было, а название все же осталось за ним "яма".

Однажды сидел там старик, бывший миллионер Плотицын. Одновременно там же содержалась какая-то купчиха, пожилая женщина, с такой скорбью в глазах, что положительно было жало смотреть.

Помню я, что заходил туда по какому-то газетному делу. Когда я спустился обратно по лестнице, то увидел на крыльце пожилую женщмну. Она вошла в контору смотрителя и вскоре вернулась.

Я заинтересовался и спросил смгтрителя.

-- Садиться приходила, да помещения нет, ремонтируется. У нее семеро детишек, и сидеть она будет за мужины долги.

Оказывается, в "яме" имелось и женское отделение! В России по отношению к женщинам прекратились телесные наказания много раньше, чем по отношению

к мужчинам, а от задержания за долги и женщины не избавились.

Старый солдат, много лет прослуживший при "яме", говорил мне:

-- Жалости подобно! Оно хоть и по закону, да не по совести! Посадят человека в заключение, отнимут его от семьи, от детей малых, и вместо того, чтобы работать ему, да, может, работой на ноги подняться, годами держат его зря за решеткой. Сидел вот молодой человек--только что женился, а на другой день посадили. А дело-то с подвохом было: усадил его богач-кредитор только для того, чтобы жену отбить. Запутал, запутал должника, а жену при себе содержать стал...

Сидит такой у нас один, и приходит к нему женв и дети, мал мала меньше... Слез-то, слез-то сколько!.. Просят смотрителя отпустить его на праздник, в ногах валяются...

Конечно, бывали случаи, что арестованные удирали на день-два домой, но их ловили и водворяли.

Со стороны кредиторов были разные глумления над своими должниками. Вдруг кредитор перестает вносить кормовые. И тогда должника выпускают. Уйдет счатсливый, радостный, поступит на место и только что начнет устраиваться, а жестокий кредитор снова вносит кормовые и получает от суда страшную бумагу, именуемую:

"поимочное свидетельство".

И является поверенный кредитора с полицией к только что начинающему оживать должнику и ввергает его снова в "яму".

А то представитель конкурса, узнав об отлучке должника из долгового отделения, разыскивает его дома, врывается, иногда ночью, в семейную обстановку и на глазах жены и детей вместе с полицией сам везет его в долговое отделение. Ловили должников на улицах, в трактирах, в гостях, даже при выходе из церкви!

Но и здесь, как везде: кому счастье, кому горе. Бывали случаи, что коммерческий суд пришлет указ отпустить должника, а через месяц опять отсрочку пришлет-- и живет себе человек на воле.

А другой, у которого протекции нет и взятку дать не на что, никаких указов дождаться не может--разве смотритель из человечности сжалится да к семье на денек отпустит.

Это все жертвы самодурства и "порядка вещей" канцелярского свойства, жертвы купцов-дисконтеров.

Ведь большинсрво попадало в "яму" из-за самоурства богатеев-кредиторов, озлобившихся на должника за то, что он не уплатил, а на себя за то, что в дураках остался и потерял деньги. Или для того, чтобы убрать с дороги мешающего конкурента.

Кредитор злобно подписывал указ и еще вносил кормовые деньги, по пять рублей восемьдесят пять коопеек в месяц.

Им ного таких мстителей было среди богатого московского купечества, чему доказательством служило существование долгового отделения, в котором сидело почти постоянно около тридцати человек.



"ОЛСУФЬЕВСКАЯ КРЕПОСТЬ"



На Тверской, против Брюсовского переулка, в семидесятые и в начале восьмидесятых годов, почти рядом с генерал-губернаторским дворцом, стоял большой дом Олсуфьева--четырехэтажный, с подвальными этажами, где помещались лавки и винный погреб. И лавки и погребок имели два выхода на улицу и во двор -- и торговал
Страница 64 из 68 Следующая страница