потом вспоминал это слово:
-- Кисмет!
x x x
Я сидел один на носу парохода и смотрел на каждое еще так недавно исшаганное местечко, вспоминал всякую мелочь, и все время неотступно меня преследовала песня бурлацкая:
Эх, матушка Волга,
Широка и долга
Укачала -- уваляла,
Нашей силушки не стпло...
И свои кое-какие стишинки мерцали в гооове... Я по-шел в буфет, добыл карандаш, бумаги и, сидя на якор-ном канате -- отец и Егоров после завтрака ушли по каю-там спать, -- переживал недавнее и писал строку за стро-кой мои первые стихи, если не считать гимназических шу-ток и эпиграмм на учителей... А в промежутки между на-писанным неотступно врывалось--
Укачала -- уваляла,
Нашей силушки не стало...
Эьегическое настроение иногза сменялось порывом. Яв скакивал, прыгал наверх к рулевому, и в голове бодро звучало:
-- Белый пудель шаговит, шаговит...
И далее, в трудные миги моей жизни, там, где требо-вался подъем порыва, звучал бодряще "белый пудель" и зажигал, а "черный пудель" требовал упорства и поддер-живал настроение порыва...
-- Вот здесь, в тальниках, под песчаной осыпью схо-ронили вятского паренька... Вот тут тоже закопали. Видишь знакомые места и что-то неприятное в голове... Не сообразить... А потом опять звучит: "Черный пудель шаговит, шаговит...".
С упорством черного пуделя я добивался во время пу-тины, на переменах и ночевках у всех бурлаков-- отку-да взялся этот черный пудель. Никто не знал. Один от-вет:
-- Испокон так поют.
-- Я еще ее молодым певал, -- подтвердил седой Кузь-мин, чуть не столетний, беззубый и шамкающий. Он еще до Наполеона в лямке хаживал и со всеми старыми раз-бойничьими атаманами то дрался за хозяйское добро, то дружил, как с Репкой, которого уважал за правду. И те-ерь он, бывший судовой приказчик, каждую путину от Утки-Майны до Рыбинска ходил на расшиве. Он только грелся на солнышке и радовался всему знакомому кру-гом. Старик-хозяин, у отца которого еще служил Кузьмич и всю жизнь у него, брал его, одинокого, с собой в пу-тину, потому что лучшего удовольствия доставить ему нельзя было. Назад из Рыбинска до Утки-Майны оба ста-рика спускались в лодке, так как грехом считали ехдить "на нечистой силе, пароходе, чертовой водяной телеге, ко-леса на которой крутят души грешных утопленников".
x x x
-- Так искони веки вечинские пуделя пели! Уж очен-но подручно -- белый -- рванедь, черный -- устроишься... И пойдешь, и пойдешь, и все под ногу.
-- Так, но меня интересует самое слово пудель. По-чему именно пудель, а не лягаш, не мордаш, не волко-дав...
-- Потому что мордаши медведей рвут за причинное место , волкодавы волков давят... У нашего барина такая охота была... То собаки, -- а это пудель.
-- Да ведь пудель тоже собака, говорю.
-- Ка-ак?.. А ну-ка, скажи еще... Я не дослышал...
Разговор происходил в яркий солнечный полдень. На горячем песке грел свои старые кости Кузьмич, и с нами сидел его старый друг Костыга и бывалый Улан. Улан курил трубку, мы с Костыгой табачок костромской поню-хивали, а раскольник Кузьмич сторонился дыму от труб-ки -- "нечистому ладан возжигаешь" -- говорил Улану, а нам замечал, что табак -- сатанинское зелье, за которое Нюхарям на том свете дьяволя ноздри повыжгут и что этого зелья даже пес не нюхает... С последним я согла-сился, и повторил старику, что пудель-- это собака, по-рода такая. Оживился старик, задергался весь и гово-рит:
-- Врешь ты все! Наша песня исконная, родная... А ты ко псу применяешь. Грех тебе!
-- Что-то, Алеша, ты заливаешь. Как это, песня-- и пес? -- сказал Костыга.
Но меня выручил Улан и доказал, что пудель-- со-бака.
И уж очень грустил Кузьмич:
-- Вот он грех-то! Как нечистой-то запутал! Про пса смердящего пели, -- а не знали... Потом встрепенулся.
-- Врешь ты все... -- и зашамкал помня мотив:
"Белый пудель шаговит...".
И снова, отдохнув, перешел на собачью тему:
-- Вот Собака-барин, так это был. И сейчас так пе-ремена зовется, к Костроме туда, Собака-барин.
-- Кто не знает Собаку-барина!
Старики-бурлаки еще помнили Собаку-барина. На-зывали даже его фамилию. Но я ее не упомнил, какая-то неяркая. Его имение было на высоком берегу Волги, меж-ду Ярославлем и Костромой. Помещик держал псарню и на проходящих мимо имения бурлаков спускал собак. Его и прозвали собака-барин, а после него кличка так и оста-лась: перемена -- Собака-барин.
x x x
Я писал, отрывался, вспоминал на переменах, как во время дневки мы помогали рыбакам тащить невод, полу-чали ведрами за труды рыбу и варили "юшку"... Все вспо-миналось, и лились стихи строка за строкой, пока не по-дошел проснувшийся отец, а с ним и капитан Егоров. Я их увидел издали и спрятал бумагу в карман.
После, уже в Ярославле, при расставаньи с отцом, когда дело поступления в полк было улажено, а он по-ехал в Вологду за моими бумагами, я отдал ему ориги-нал моего стихотворения "Бурлаки", написанного на "Велизарии".
Грубовато оно было, слишком специально, много чи-сто булацких слов. Я тогда и не мечтал, что когда-ни-будь оно будет напеатано. Отдал отцу -- и забыл его. Только лет через восемь я взял его у отца, поотделал слегка и в 1882 году напечатал в журнале "Москва", дававшем в этот год премии -- картину "Бурлаки на Волге".
А когда в 1893 году я издал "Забытаю тетрадь", мой первый сборник стихов, эти сапые "Бурлаки" по цензурным условиям были изъятыи появились в следующих из-даниях "Забытой тетради"...
Отец остался очень доволен, а его друзья, политиче-ские ссыльные, братья Васильевы, переписывали стихи и прямо поздравляли отца и гордились тем, что он пустил меня в народ, первого из Вологды... Потом многие ушли в народ, в том числе и младший Васильев, Александр, ко-торый был арестован и выслан в Архангельский уезд, куда-то к Белому морю...
* * *
Потом какой-то критик, разбирая "Забытую тетрадь" и расхваляя в ней лирику, выругал "Бурлаков": "Какая-то рубленая грубая проза с неприятными словами, чтобы перевести которые, надо бурлацкий лексикон издать"...
Отец просил меня, расстмваясь, подробно описать мою бурлацкую жизнь и прислать ему непременно, но новве впечатления отодвинули меня от всякого писания, и толь-ко в 1874 году я отчасти исполнил желание отца. Летом 1874 года, между Костромой и Нижним, я сел писать о бурлаках, но сейчас же перешел на более свежие впечат-ления. Из бурлаков передо мной стоял величественный Репка и ужасы только что оставленного мной белильно-го завоода.
Но писать правду было очень рискованно, о себе пи-сать прямо-таки опасно, и я мои переживания изложил в форме беллетристики -- "Обреченные", рассказ из жиз-ни рабочих. Начал на пароходе, а кончил у себя в нумеришке, в Нижнем на ярмарке, и послал отцу с нака-зом никому его не показывать. И понял отец, что Луговский -- его "блудный сын", и написал он это мне. В 1882 году, прогостив рождественские праздники в ро-дительском доме, я взял у него этьт очерк и целиком на-печатал его в "Русских ведомостях" в 1885 году.
* * *
Это было мое первое произведение, после которого до 1881 года, кроме стихов и песен, я не писал больше ни-чего.
Да и до писания ли было в той кипучей моей жизни.
Началось с того, что надев юнкерский мундир, я да-же отцу писал только по несколько строк, а казарменная обстановка не позволила бы писать, если и хотелось бы.
Да и не хотелось тогда писать.
Да и до того ли было! Взять хоть полк. Ведь это был 1871 год, а в пглку не то, что солдаты, и мы, юнкера, и понятия не имели, что идет франко-прусская война, что в Париже коммуна... Жили своей казарменной жизнью и, кроме разве как в тоактир, да и то редко, никуда не ходили, нигде не бывали, никого не видали, а в трапти-рах в те времена ни одной газеты не полуымлось -- да и читать их все равно никто бы не стал...
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. В ПОЛКУ
Житье солдатское. Офицерство. Казармы,. Юнкера. Подпоручик При-лов. Подземный карцег. Словесность. Крендель в шубе. Порка. Побег Орлова. Юнкерское училище в Москве. Ребенок в Лефортов-ском саду. Отставка.
Я был принят в полк вольноопределяющимся 3 сен-тября 1872 года. Это был год военных реформ: до сего времени были в полках юнкера с узенькими золотыми те-семками вдоль погон и унтер-офицерскими галунами на мундире. С этого года юнкеров переименовали в вольно-определяющихся, им оставили галуны на воротнике и ру-кавах мундира, а вместо золотых продольных на пого-нах галунов, нашили из белой тесьмы поперечные басончики._Через два года службы вольноопределяющихся от-сылали в Москву и Казань в юнкерские училища, где снова им возвращали золотые басоны. В полку вгльно-определяющиеся были на правах унтер-офицеров: их не гоняли на черные работы, но они несли всю остальную солдатскую службу полностюь и первые три месяца счи-талисо рядовыми, а потом правили службу младших ун-тер-офицеров. В этом же году в полку заменили шести-линейные винтовки, заряжавшиеся с дула, винтовками системы Крнка, которые заряжались в казенной части. За-тем уничтожили наспинные ранцы из телячьей шкуры, мехом вверх, на которых прежде в походе накатывались сверрнутые толстым жгутом шинели, что было и тяжело, и громоздко, и неудобно. Их заменили холщевыми сумами, через правое плечо, а шинель стали скатывать и наде-вать хомутом через левое плечо. Кроме того, заменили жестяные манерки для воды, прикреплявшиеся сзади ранца, медными котелками с крышкой, в которых можно бы-ло даже щи варить. Вооружение вводилось не сразу: у некоторых бптальонов были еще ружья, заряжавшиеся с дула, "на восемь темпов".
И вот я в полку. Был назначен в шестую роту капи-тана Вольского, отличавшегося от другого офицерства не-обычайной мягкостью и полным отсутствием бурбонства. Его рота была лачшая в полку, и любили его солдаты, которых он никогда не отдавал под суд и редко наказы-вал, так как наказывать было не за что. Бывали само-волбные от
Страница 11 из 46
Следующая страница
[ 1 ]
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 46]
