лучки, редкие случаи пьянства, но буйств и краж не было. По крайней мере за все время моей служ-бы у Вольского ни один солдат им не был отдан под суд. Он както по особенному обращался с ротой. Был такой случай: солдатик Велиткин спьяна украл у соседа по на-рам, новобранца Уткина, кошелек с двумя рублями. Его поймали с поличным, фельдфебель написал уже рапорт об отдании его под суд и арест, который вечером и передал для подпист командиру роты. В восемь часов утра Воль-ский вошел как всегда в казарму, где рота уже выстрои-лась с ружьями перед выходом на ученье. При входе фельдфебель командовал: "Смирно". "Глаза направо".
-- Здорово, ребята, кроме Велиткина!
-- Здравия желаем -- ввше благоролие... -- весело от чеканила рота, не разобрав в чем дело.
Как аукнется, так и откликнется. Вольский всегда здоровался веселым голосом, и весело ему они отвеча-ли. Командир полка Беляев старый усталый человек, здо-ровался глухо, протяжно:
-- Здорово, ребята, нежинцы.
-- Здраю желаем, васкабродие...
Невольно в тон отвечал ему полк глухо и без сол-датской лихости.
Вышла рота на ученье на казарменный плац. После ружейных приемов и построений рота прошла перед Вольским развернутым фронтом.
-- Хорошо, ребята! Спасибо всем, кроме Велиткина. На вечернем учении повторилось то же. Рота поняла в чем дело. Велиткин пришел с ученья туча-тучей, лег на нары лицом в соломенную подушку и на ужин не хо-дил. Солдаты шептались, но никто ему не сказал слова. Дело начальства наказывать, а смеяться над бедой грех-- такие были старые солдатские традиции. Был у нас барабанщик, невзрачный и злополучный с виду, еврей Шле-ма Фиокельштейн. Его перевели к нам из пятой роты, где над ним издевались команжир и фельдфебель, а здесь его приняли как товарища.
Выстроил Вольский роту, прочитал ей подходящее нра-воучение о равенстве всех носящих солдатский мундир, и слово "жид" забылось, а Финкельштейна, так как фами-лию было трудно выговаривать, все солдаты звали ласко-во: Шлема.
Надо сказать, что Шлема был первый еврей, которого я в жизни своей видал: в Вологде в те времена не было ни одного еврея, а в бурлацкой ватаге и среди крючни-коя в Рыбинске и подавно не было ни одного.
Велиткин лежал целый день. Наконец, в девять часов обычная поверка. Рота выстроилась. Вошел Вольский.
-- Здорово, шестая рота, кроме Велиткина!
-- Здравия желаем, ваше благородие... Велиткин, высокого роста, стоял на правом фланге третьим, почти рядом с ротным командиром. Вдруг он вы-рвался из строя и бросился к Вольскому. Преступление страшнейшее, караемое чуть не расстрелом. Не успели мы прийти в себя, как Велиткин упал на колени перед Вольским и слезным голосом взвыл:
-- Ваше благородие, отдайте меня под суд, пусть рас-стреляют лучше!
Улыбнулся Вольский.
-- Встань. Отдавать тебя под суд я не буду. Думаю, что ты уже исправился.
-- Отродясь, ваше благородие, не буду, простите меня!
-- Проси прощения у того, кого обидел.
-- Он, ваше благородие, больше не будет,-- он уже плакал передо мной, -- ответил из фронта Уткин.
-- Прощаю и я. Марш во фронт! -- а потом обратил-ся к нам:
-- Ребята, чтоб об этом случае забыть, будто никогда его и не было. Да чтоб в других ротах никто не знал!
Впоследствии Велиткина рота выбрала артельщиком для покупки мяса и приварка для ротного котла, а по-том он был произведен в унтер-офицеры.
Этот случай, бывший вскоре после моего поступления, как-то особенно хорошо подействовал на мою психику, и я исполнился уважения и любви к товарищам солдатам.
Слово "вольноопределяющийся" еще не вошло в оби-ход, и нас все звали постарому юнкерами, а молодые офицеры даже подавали нам руку. С солдатами мы жи-ли дружно, они нас берегли и любили, что проявлялось в первые дни службы, когда юнкеров назначили началь-никами унтер-офицерского караула в какую-нибудь тюрь-му или в какое-нибудь учреждение. Здесь солдаты учи-ли нас, ничего не знавших, как поступать, и никогда не подводили.
Юнкеров в нашей роте было пятеро. Нам отвели в конце казармы нары, отдельные, за аркой, где с нами вме-сте помещались также четыре старших музыканта из му-зыкантской команды и барабанщик Шлема, который при-вязался к нам и исполнял все наши поручения, за что в роте его и прозвали "юнкарский камчадал". Он был весь-ма расторопен и все успевал делать, бегал нам за водкой, конечно, тайно от всех, приносил к ужину тушоной кар-тошки от баб, сидевших на корчагах, около ворот казар-мы, умел продать старый мундир или сапоги на толкуч-ке, пришить пуговицу и починить штаны. Платье и са-поги мы должны были чистить сами, это было требова-ние Вольского. Помещались мы на нарах, все в повалку, каждый над своим ящиком в нарах, аршина полтора ши-риной. У некоторых были свои присланные из дома по-душки, а другие спали на тюфяках, набитых соломой. Одеяла были только у тех, кто получал их тоже из дома, да и то исчезали, то снова появлялись. Шлема по нашей просьбе иногда закладывал их и снова выкупал. Когда не было одеяла, мы покрывались, как и все солдаты, у которых одеял почти не было, своими шинелями.
-- Солдатик, ты на чем спишь?
-- На шинели.
-- А укрылся чем?
-- Шинелью.
-- А в головах у тебя что?
-- Шинель.
-- Дай мне одну, я замерз.
-- Да у меня всего одна!
Никто из нас никогда не читал ничего, крое гарни-зонного устава. Других книг не было, а солдаты о газе-тах даже и не знали, что они издаются для чтения, а не для содачьих ножек под махорку или для завертывания селедок.
Интересы наши далее казарменной жизни не прости-рались. Из всех нас был только один юноша, Митя Де-нисов, который имел в городе одинокую старушку ба-бушку, у которой и проводил все свободное время и в наших выпивках и гулянках не участвовал. Так и звали его красной девушкой. Мы еще ходили иногда в тракти-ры, я играл на биллиарде, чему выучился еще у дяди Разнатовского в его имении. В трактирах тогда тоже не по-лучалось газет, и я за время службы не прочитал ни од-ной книги, ни одного журнвла. В казарму было запре-щено приносить журналы и газеты, да никто ими и не ин-тересовался. В театр ходить было не на что, а цирка в эии два года почему-то не было в Ярославле. Раз только посчастливилось завести знакомство в семейном доме, да окончилось это знакомство как-то уж очень глупо.
На Власьевской улице, в большом двухэтажном доме жила семья Пуховых. Сам Пухов, пожилой чиновник, и брат его -- помощник капитана на Самоелтском парохо-де, служивший когда-то юнкером. Оба рода дворянского, но простые, гостеприимные, особенно младший, Федор Федорович, холостяк, любивший и выпить, и погулять. Дом, благодаря тому, что старший Пухов был женат на дочери петербургского сенатора, был поставлен по-барски, и попасть на вечер к Пуховым, а они давались раза два в год для невыданных замуж дочек -- было нелегко. Федя Пухов принимал нас, меня, Калинина и Розанова, быв-шего семинариста, очень красивого и ловкого. Мы обык-новенно сидели внизу у него в кабинете, а Розанов играл на гитаре и подпевал басом. Были у него мы три раза, а на четвертый не пришлось. В последний раз мы пришли в восемь часов вечера, когда уже начали в дом съезжать-ся гости на танцевпльный вечер для барышень. Все-таки Федя нас не отпустил:
-- Пусть они там пируют, а мы здесь посидим. Сидим, пьем, играем на гитаре. Вдрууг спускается сам Пухов.
-- Господа, да что же вы танцевать не идете? Пой-демте!
-- Мы не танцуем.
-- Да и при том видите, какие у нас сапоги? Мы не пойдем.
Так и отказались, а были уже на втором взводе.
-- А вы танцуете?-- спросил он Розанова, взглянув на его чистенький мундирчик, лаковые сапоги и красивое лицо.
-- Немного, кадриль знаю.
-- Ну вот на кадриль нам и не хватает кавалеров. Увел. Розанов пошел, пошатываясь. Мы сидим, выниваем. Сверху пришли еще два нетанцующих чиновника, приятели Феди. Вдруг стук на лестнице. Как безум-ный влетсет Розанов, хватает шапку, надевает тесак и испуганно шепчет нам:
-- Бежим скорее, беда случилась! И исчез.
Мы торопливо, перед изумленными чировниками, тоже надели свои тесаки и брали кепи, как вдруг с хохотом вваливается Федя.
-- Что такое случилось? -- спрашиваю.
-- Да ничего особенного. Розанов спьяна надурил... А вы снимайте тесаки, ничего... Сюда никто не придет.
-- Да в чем же дело?
-- В фанты играли... Соня загадывала первый слог, надо ответить второй. А он своим басом на весь зал рявк-нул такое, что ха-ха-ха!
И закатился.
Мы ушли и больше не бывали. А Розанов, которому так нравилась Соня, оправдывался:
-- Загляделся на нее, да и сам не знаю , что сказал, а вышло здорово, в рифму... Рядом со мной стоял шпак во фраке. Она к нему, говорит первый слог, он ей вто-рой, она ко мне, другой задает слог, я и сам не знаю, как я ей ахнул тот же слог, что он сказал... Не подхо-дящее вышло. Я бегом из зала!
x x x
Рота вставала рано. В пять часов утра раздавался голос дневального:
-- Шоштая рота вставай!
А Шлема Финкельштейн наяривал на барабане утрен-нюю зорю. Сквозь густой пар казарменного воздуха мер-цали красноватым потухающим пламенем висячие лампы с закоптелыми дочерна за ночь стеклами и поднимались о нар темные фигуры товарищей. Некоторые, уже набрав в рот воды, бегали по усыпанному опилками полу, нали-вали изо рта в горсть воду и умывались. Дядькам и унтеро-фицерам подавали умываться из ковшей над грудой опилок.
Некоторые из старых любили самый процесс умыва-ния и с видимым наслаждением доставали из своих сун-дуков тканные полотенца, присланные из деревни, и ути-рались. Штрафованный солдатик Пономарев, пропвиав-ший всегда все, кроме казенных вещей, утирался полой шинели или суконным башлыком. Полотенца у него ни-когда не было...
-- Ишьь, лодырь, полотенца собственного своего не имеет,-- заметил ему раз взводный.
-- Так что, где же я возьму, Трифшн Терентьич? Из дому не получаю денег, а человек
Страница 12 из 46
Следующая страница
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 46]
