Владимир Гиляровский. Мои скитания ПОВЕСТЬ БРОДЯЖНОЙ ЖИЗНИ Страница 13

я не мастеровой.

-- Лодырь ты, дармоед, вот что. У исправного сол-дата всегда все есть; хоть Мошкина взять для примеру.

Мошкин, солдатик из пермских, со скопческим, без-усым лицом, встал с нар и почтительно вытянулся перед взводным.

-- Мошкин от нас же наживается, по пятаку с гри-венника проценты берет... А тут на девять-то гривен жа-лованья в треть, да на две копейки багных не разгу-ляешься...

-- Не разгуляешься! -- поддержал Ежов. Ежов считался в роте "справным" и "занятным" сол-датом. Первый эпитет ему прилаагали за то, что у него все было чистенькое, и мундир, кроме казенного, срочно-го, свгй имел, и законное число белья и пар шесть пор-тянок. На инспекторские смотры постоянно одолжались у него, чтобы для счета в ранец положить, ротные бед-няки, вроде Пономарева, и портянками и бельем. "За-нятным" называли Ежова унтер-офицеры за его способ-ность к фронтовой службе, к гимнастике и словесности, обыкновенно плохо дающейся солдатам.

-- Садись на словесность! -- бывало командует взвод-ный офицер из контонистов, дослужившийся годам к пя-тидесяти до поручика, Иван Иванович Ярилов.

И садится рота кто на окно, кто на нары, кто на ска-мейки.

-- Митюхин, что есть солдат?

-- Солдат есть имя общее, именитое, солдат всякий носит от анирала до рядового... -- вяло мнется Митюхин и замолкает.

-- Врешь, дневальным на два наряда!

-- Что есть солдат? Пономарев?

-- Солдат есть имя общее, знаменитое, носит имя сол-дара... -- весело отчеканивает спрашиваемый.

-- Врешь! Не носит имя солдата, а имя солдата но-сит.

-- Ежов, что есть солдат?

-- Солдат есть имя общее, знаменитое, имя солдата носит всякий военный служащий от генерала до послед-него рядового.

-- Молодец!

Далее следовали вопросы, что есть присяга, часовой, знамя и, нааконец, сигнал. Для этого призывался гор-нист, который дудил в рожок сигналы, а Ярилов спраши-вал поочередно, какой сигнал что значит, и заставлял спрашиваемого проиграть его на губах или спеть его словами,

-- Сурков, играй наступление! Раз, два, три! -- хло-пал в ладоши Ярилов.

-- Та-ти-та-та, та-ти-та-та, та-ти-та-ти-та-ти-та-та-та!

-- Верно, весь взвод!

И взвод поет хором: "За царя и Русь святую уничто-жим мы любую рать врагов!". Если взвод пел верно, то поручик, весь сияющий, острил:

-- У нас, ребята, при Николае Павлыче так певали:

"У тятеньки, у маменьки просил солдат говядинки, дай, дай, дай"! Взвод хохотал, а старик не унимался, он каждый сигнал пел по-своему.

-- А ну-ка, ребята, играй четвертой роте.

-- Та-та-ти-а-та-тта-да-да! Словами!

-- Вот зовут четвертый взвод, -- поют солдаты.

-- А у нас так певали: "Настассия -- попадья", а тоеще: "отрубили кошке хвост!".

Смеется, ликует, глядя на улыбающихся солдат. Одного не выносил Ярилов -- это, если на заданный допрос солдат молчал.

-- Ври, да говори!-- требовал он.

Из-за этогоо "ври да говори" бывало не мало курьезов. Солдаты сами иногда молчпли, рискуя сказать не-впопад. что могло быть опаснее, чем дежурство не в очередь или стойка на прикладе. Но это касалось собствен-но перечислений имен царского дома и высшего начальства где и сам Ярилов требовал ответа без ошибки и подскащывал даже, чтобы не получилось чего-нибудь вроде оскорбления величества.

-- Пономареев! Кто выше начальника дивизии?

-- Командующий войсками Московского военного вкруга, -- чеканит ловкий солдат.

-- А кто он такое?

-- Его превосходительство.

-- Генерал адъютант, генерал лейтенант...

-- Ну?.. Не знаешь?

-- Знаю, да по-нашему, по-русски.

-- Ну!

-- Генерал адъютант, генерал лейтенант...

-- Ну!

-- Крендель в шубе!

Уж через мнтго лет, будучи в Москве, я слыхал, что Гильденштуббе называли именно так, как окрестил его Пономарев: -- Крендель в шубе!



x x x



За словесностью шло фехтование на штыках, после которого солдаты, спускаясь с ластницы, держались за стенку, ноги не гнутся! Учителем фехтования был прислан из учебного батальона унтер-офицер Ермилов, великий мастер своего дела.

-- Помни, ребята,-- объяснял Ермилов на уроке,-- еже-ли к примеру фихтуешь, так и фихтуй умственно, потому фихтование в бою -- вещь есть первая, а, главное, пом-ни, что колоть неприятеля надо на полном выпаде, в грудь, коротким ударом, и коротко назад из груди у его штык вырви... Помни: из груди коротко нзад, чтоб он рукой не схватил... Вот так! Р-раз -- полный выпад и р-раз-- коротко назкд. Потом р-раз-два! Р-раз-два! ногой коротко притопни, устрашай его, неприятеля р-раз-д-два!

А у кого неправильгая боевая стойка, Ермилов из се-бя выходит:

-- Чего тебя скрючило? Живот что ли болит, сиво-лапый! Ты вольготно держись, как генерал в карете раз-вались, а ты, как баба над подойником... Гусь на прово-локе!



x x x



Мы жили на солдатском положении, только пользова-лись большей свободой. На нас смотрело начальство сквозь пальцы, ходили в трактир играть на биллиарде, удирая после поверки, а порою выпивали. В лагерях бы-ло строже. Лагерь был за Ярославлем, на высоком бе-регу Волги, наискосок от того места за Волгой, где я в первый раз в бурлацкую лямку впнягся.

Не помню, за какую проделку я попал в лагерный карцер. Вот мерзость! Это была глубокая яма в три ар-шина длины и два ширины, вырытая в земле, причем стены были земляные, не обшитые даже досками, а над ними небольшой сруб, с крошечным окошечком на низ-кйонизкой дверке. Из крыши торчала деревянная труба-вентилятор. Пол состоял из нескольких досок, хлюпав-ших в воде, на нем стояли козлы с деревянными досками и прибитым к ним поленом -- постель и подушка. Во вре-мя дождя и долго после по стенам струилась вода, вы-лезали дождевые черви и падали на постель,а по полу прыгали лягушки.

Это наказание называлось -- строгий карцер. Пища -- фунт солдатсктго хлеба и кружка воды в сутки. Сидели в нем от суток до месяца, -- последний срок по пригово-ру суда. Я просидел сутки в жаркий день после ночного дождя, и ужас этих суток до сих пор понмю. Кроме кар-цера суд присуждал еще иногда к порке. Последнее, -- если провинившийся солдат состоял в разряде штрафо-ванных. Штрафованного мог наказывать десятью удара-ми розог ротный, двадцатью пятью -- батальонный, и пятидесятью -- командир полка в дисцииплинарном порядке.

Вольский никогда никого не наказывал, а в полку бы-ли ротные, любители этого способа воспитания. Я раз при-сутствовал на этом наказании, по суду, которое в полку называлось конфирмацией.

Орлов сидел под арестом, присужденный полковым су-дом к пятидесяти ударам розог "за побег и промотание казенных вещей".

-- Уж и вешши: рванкя шинелишка, вроде облака, серая, да скрозная, и притупея еще перегорелой кожи! -- объяснял наш солдат, конвоировавший в суд Орлова.

Побег у него был первый, а самовольных отлучек не перечтешь

-- Опять Орлов за водой ушел, -- говорили солбаты. Обыкновенно он исчезал из лагерей. Зимой это был самый аккуратный служака, но чуть лед на Волге прошел,-- заскучает, ходит из угла в угол, мучится, а как перешли в лагерь,-- он недалеко от Полушкиной рощи) над самой рекой, -- Орлова нет, как нет. Дня через три-четыре явится веселый, отсидит, и опять за службу. По-следняя его отлучка была в прошлом году, в июне. Отси-дел он две недели в подземном карцере, и прямо из-под арестп вышел на стрельбу. Там мы разговорились.

-- Куда же ты отлучался, запил где-нибудь?

-- Нет, просто так, водой потянуло: вышел после уче-ния на Волгу, сижу на бережку под лагерем... Парохо-дики бегут-- посвистывают, баржи за ними ползут, на баржах народ кашу варит, косовушки парусом мелька-ют... Смолой от снастей потягивает... А надо мной в ла-герях барабан: "Тратата, тратпта", по пустомуто ме-сту!.. И пошел я вниз по песочку, как матушка Волга бе-жит... Иду да иду... Посижу, водички попью-- и опять иду... "Тра-та-та, тра-та-та", еще в ушах в памяти, а уж и города давно не видать и солнышко в воде тонет, всю Волгу вызолотило... Остановился и думаю: на поверку опоздал, все равно, до утра уж, ответ один. А на береж-ку, на песочке, огонек -- ватага юшку варит. Я к ни:

"Мир беседе, рыбачки честные"... Подсел я к казану... А в нем так белым ключом и бьет!.. Ушицы похлебали,,. Разговорились, так, мол, и так, дальше-- больше да че-тыре дня и ночи и проработал я у них. Потом вернулся в лагерь, фельдфебелю две стерлядки и налима принес, да на грех на Шептуна наткнулся: "Что это у тебя? Откуда рыба? Украл?..". Я ему и покаялся. Стерлядок он ото-брал себе, а меня прямо в карцыю. Чего ему только на-до было, ненавистному!



x x x



И не раз бывало это с Орловым -- уйдет дня на два, на три; вернется тихий да послушный, все вещи целы-- ну, легкое наказание; взводный его, Иван Иванович Ярилов, душу солдатскую понимал, и все по-хорошему кон-чалось, и Орлгву дослужить до бессрочного только год оставалось.

И вот завтрм его порют. Утром мы собрались во вто-рой батальон на конфирмацию. Солдаты выстроены в ка-ре, -- оставлено только место для прохода. Посередине две кучи длинных березовых розог, перевязанных пучка-ми. Придут офицеры, взглянут на розги и выйдут из ка-зармы на крыльцо. Пришел и Шептун. Сутуловатый, приземистый, исподлобья взглянул он своими неподвиж-ными рыбьими глазами на строй, подошел к розгам, взял пучок, свистнул им два раза в воздухе и, бережно поло-жив, прошел в фельдфебельсвую канцелярию.

-- Злорадный этот Шептун. Ичего только ему надо везде нос совать.

-- Этим и жив, носом да язычком: нанюхает и к на-чальству.... С самим начальником дивизии знаком!

-- При милости на кухне задом жар раздувает!

-- А дома, -- денщики сказывают, -- хуже аспида, по-едом ест, всю семью измурдовал...

Разговаривала около нас кучка капральных.

-- Смирр-но! -- загремел фельдфебель.

В подтянувшееся каре вошли ефрейторы и батальон-ный командир, майор-- "Кобылья Голова", общий лю
Страница 13 из 46 Следующая страница