Владимир Гиляровский. Мои скитания ПОВЕСТЬ БРОДЯЖНОЙ ЖИЗНИ Страница 14

би-мец, добрейший человек, из простых солдат. Прозвание же ему дали солдаты в первый день, как он появился перед фронтом, за его длинную лошадиную голову. В на-стоящее время он исправлял должность командира полка. Приняв рапорт дежурного, он приказал ротному:

-- Приступите, но без особых церемоний и как-ни-будь поскорее!

Двше конвойных с ружьями ввели в середину каре Ор-лова. Он шел, потупившись. Его широкое, сухое, загоре-лое лицо, слегка тронутое оспой, было бледно. Несколь-ко минут чтения приговора нам казались бесконечными. И майор, и офицеры старались не глядеть ни на Орлова, нп на нас. Только ротный капитан Ярилов, дослуживший-ся из кантонистов и помнивший еще "сквозь строй" и шпицрутены на своей спине, хладнокровно, без суеты, рас-поряжался приготовлениями.

-- Ну, брат, Орлов, раздевайся! Делать нечего, -- суд присудил, надо!

Орлов разделся. Свпрнцтую шинель положил под го-лову и лег. Два солдатика, по приказу Ярилова, дер-жали его за ноги, два-- за плечи.

-- Иван Иванович, посадите ему на голову солдата!--

высунулся Шептун.

Орлов поднял кверху голову, сверкнул своими боль-шими серыми глазами на Шептуна и дрожащим голосом крикнул:

-- Не надо! Совсем не надо держать, я не пошеве-люсь.

-- Попробуйте, оставьте его одного, -- сказал майор. Солдаты отошли. Доктор Глебов попробовал пульс и, взглянув на майора, тихо шепнул:

-- Можно, здоров.

-- Ну, ребята, начинай, а я считать буду, -- обратил-ся Ярилов к двум ефрейторам, стоявшим с пулками по обе стороны Орлова.

-- Р-раз.

-- А-ах! -- раздалось в строю.

Большинство молодых офицеров отвернулось. Майор отвел в сторону красавца-бакенбардиста Павлова, коман-дира первой роты, и стал ему показывать какую-то бума-гу. Оба внимательно смотрели ее, а я, случайно взглянув, заметил, что майор держал ее вверх ногами.

-- Два. Три. Четыре,-- методически считал Ярилов. Орлов закусил зубами шинель и запрятал голову в сукно. Наказывали слабо, хотя на покрасневшем теле вспухали синие полосы, лопавшиеся при новом ударе.

-- Реже! Крепче! -- крикнул Шептун, следивший с налитыми кровью глазами за каждым ударом.

Невольно два удара после его восклицания вышли очень сильными, и кровь брызнула на пол.

-- Мммм... гы...-- раздался стон изпод шинелп.

-- Розги переменить! Свежие! -- забыв все, вопил Шептун.

У барабанщика Шлемы Финкельштейна глаза сдел-лись совсем круглыми, нос вытянулся и барабанные пал-ки запрыгали нервной дробью.

-- Господин штабс-капитан! Извольте отправиться под арест.

Покрасневший с вытянутой шеей, от чего голова май-ора стала еще более похожа на лошадиную, загремел ог-ромный майор на Шептуна. Все замерло. Даже подня-тые розги на момент остановились в воздухе и тихо опус-тились на тело.

-- Двадцать три... Двадцать четыре... -- невозмутимо считал Ярилов.

-- Извольте идти за адъютантом в полковую канцеля-рию и ждать меня!

Побледневший и перетрусивший Шептун иноходью за-торопился за адъютантом.

-- Слушаюьс, господио майор!.. -- щелкая зубами, пробормотал он, уходя.

-- Что, кончили, капитан? Сколько еще?

-- Двадцать три осталось...

-- Ну поскорей, поскорей...

Орлов молчал, но каждый отдельный мускул его бо-гатырской спины содрогался. В одной кучке раздался крик:

-- Что такое?

-- С Денисовым дурно!

Наш юнкер Митя Денисов упал в обморок. Его от-несли в канцелярию. Суматоха была кстати, -- отвлекла нас от зрелища.

-- Орлов, вставай, братец. Вот молодец, лихо выдер-жал,-- похвалил Ярилов торопливо одевавшегося Орлова.

Розги подхватили и унесли. На окровавленный пол бросили опилок. Орлов, застегиваясь, помутившимися гла-зами кого-то искал в толпе. Взгляд его упал на майора. Полузастегнув шинель, Орлов бросился перед ним на колени, обнял его ноги и зарыдал:

-- Ваше... ваше... скоблагородие.;; Спасибо вам, отец родной.

-- Ну, оставь, Орлов... Ведь ничего... Все забыто, про-шло... Больше не будешь?.. Ступай в канцеляри,ю сту-пай!

--_Макаров, дай ему водки, что ли... Ну, пойдем, пой-дем...

И майор повел Орлова в канцедярию. В казарме сто-ял гул. Отдельно слышались слова:

-- Доброта, молодчина, прямо отец.

-- Из нашего брата, из мужиков, за одну храбрость дослужился... Ну и понимает человека!-- говорил кто-то. Ярилов подооел и стал про старину рассказывать:

-- Что теперь! Вот тогда бы вы посмотрели, что бы-ло. У нас в учебном полку по тысячи палок всыпалиПривяжут к прикладам, да на ружьях и волокут полу-мертвого сквозь строй, а все бей! Бывало, тихо ударишь, пожалеешь человека, а сзади капральный чирк мелом по спине,-- значит, самого вздуют. Взять хоть наше дело, кантонистское, закон был такой: девять забей на смерть, десятого живым представь. Ну, и представляли, выкуют. Ах, как меня пороли!

И, действительно, Иван Иванович был выкован. Строй-ный, подтянутый, с нафабренными черными усами и на-голо остриженной седйо головой, он держался прямо, как деревянный солдатик, и был всегда одинаково неуто-мим, несмотря на свои полсотни лет.

-- А это, -- что Орлов? Петьдесят мазков!

-- Мазки! Кровищи-то на полу, хоть ложкой хле-бай,-- донеслось из толпы солдат.

-- Эдак-то нас маленькими драли... Да, вы, господа юнкера, думаете, что я, Иван Иванович Ярилов? Да?

-- Так точно.

-- Так, да не точно. Я, братцы, и сам не знаю, кто я такой есть. Не знаю ни роду, ни племени... Меня в меш-ке из Волынской губернии принесли в учебный полк.

-- Как в мешке?

-- Да так, в мешке. Ездили воинские команды по де-ревням с фургонами и ловили по задворкам еврейских ре-бятишек, благо их много. Схватят в мешок и в фургон. Многие помирали дорогой, а которые не помрут, привезуь в казарму, окрестят и вся недолга. Вот и кантооист.

-- А родители-то узнавали деток?

-- Родители!..Хм... Никаких родителей. Недаром же мы песни пели: "Наши сестры -- сабли востры"... И мат-ки и батьки -- все при нас в казарме.., Так-то-с. А рас-сказываю вам затем, чтобы вы, молодые люди, помнили да и детям своим передали, как в николаевские времена солдат выколачивали... Вот у меня теперь офицерские по-гоны, а розог да палок я съел -- конца краю нет... Мне об это самое место начальство праведное целую рощу пе-ревело... Так полосовали, не вроде Орлова, которого доб-рвя душа, майор, как сына родного обласкал... А нас, бывало, выпорют, да в госпиталь на носилках или про-сто на нары бросят -- лежи и молчи, пока подсохнет.

-- Вы ужасы рассказываете, Иван Иванович.

-- А и не все ужасы. Было и хорошее. Например, на-казанного никто попрекнуть не посмеет, не как теперь. Вот у меня в роте штрафованного солдатика одного фельдфебель дубленой шкурой назваь... Словом он по-прекнул, хуже порки обидели... Этого у нас прежде не бывало: тело наказывай, а души не трожь!

-- И фельдфебель это?

-- Да, я его сменил и под арест: над чужой бедой не смейся!.. Прежде этого не было, а наказание по закону, закон переступить нельзя. Плачешь, бывало, да бьешь.

-- Вот Шептун бы тогда в своей тарелке был!-- за-метил кто то.

-- Таких у нас бывало. Да такой и не уцелел бы. Да и у нас ему не место.

-- Эй, Коля! -- крикнул он Павлову. Русые баки, освещенные славными голубыми глаза-ми, повернулись к нему.

-- Дело, брат, есть. До свиданья, молодежь моя ми-лая.

Вокруг Ярилова и Павлова образовался кружок офи-церов. Шел горячий разглвор. До нас долетели отрыви-стые фразы:

-- Итак, никто не подает ему руки.

-- Не отвечать на поклон.

-- Ну, что такое, -- горячился Павлов, -- я просто вы-зову его и пристрелю... Мерзавцев бить надо...

-- Ненормальный он, господа, согласитесь сами, раз-ве нормальный человек так над своей семьей зверствовать будет... -- доказывал доктор Глебов.

По-вашему все -- ненормальный, а по-нашему -- зло-вредный и мерзавец, и я сейчас посылаю к нему секун-дантов.

-- Нет, просто рукм не подавать... Выкурим... Из канцелярии выходил довольный и улыбающийся майор. Офицеры его окружили.

А Орлов бежал тотчас же после наказания. Так и про-пал без вести.

-- За водой ушел, -- как говорили после в поклу. Вспомнились мне его слова:

-- На низы бы податься, к Астрахани, на ватагах по-работать... Приволье там у нас, знай, работай, а кто та-кой ты есть, да откуда пришел, никто не спросит. Вот ежели что, так подавайся к нам туда!

Звал он меня.

И ушел он, должно быть, за водой: как вода сверху по Волге до моря Хвалынского, так и он за ней подался...



x x x



Первые месяцы моей службы нас обучали марширо-вать, ружейным приемам. Я постиг с первых уроков всю эту немудрую науку, а благодаря цирку на уроках гим-настики показывал такие чудеса, что сразу заинтересо-вал полк. Месяца через три открылась учебная команда, куда поступали все вольноопределяющиеся и лучшиа солдаты, готовившиеся быть унтер-офицерами. Там нас положительно замучил муштровкой начальник команды, капитан Иковский, совершенно противоположный Воль-скому. Он давал затрещины простым солдатам, а ру-гался, как я и на Волге не слыхивал. Он ненавидел нас, юнкеров, которым не только что в рыло заехать, но еще "вы" должен был он говорить.

-- Эй, вы! -- крикнет, замолчит на полуслове, шевеля беззвучно челюстями, но понятно всем, что он родителей поминает.

-- Эй, вы, определяющиеся!-- вольно! корровы!!., А чуть кто-нибудь ошибется в строю, вызовет перед линией фронта и командует:

-- На плечо! Кругом!... В карцер на двое суток, ша-гом марш! -- И юнкер шагает в карцер.

Его все боялись. Меня он любил, как лучшего строе-вика, тем более, что по представлению Вольского я был командиром полка назначен взводным, старшим капральным, носил не два, а три лычка на погонах, и за бо-лезнью фельдфебеля Макарова занимал больше месяца его должность; но в ротную канцелярию, где жил Мака-ров, "не переезжал" и продолжал жить на своих нарах, и только фельдфебельский ка
Страница 14 из 46 Следующая страница