мчадал каждое утро еще до свету, пока я спал, чистил мои фельдфебельские, до-статочно стоптанные, сапоги, а ротный писарь Рачковский, когда я приходил заниматься в канцелярию, уго-щал меня чаем из фельдфебельского самовара. Это было уже на второй год моей службы в полку.
Пробыл я лагери, пробыл вторую зиму в учебной команде, но уже в должности капрального, командовал взводом, затем отбыл следующие лагери, а после лаге-рей нас, юнкеров, отправили кого в Казанское, а кого в Московское юнкерское училище. С моими друзьми: Калининым и Павловым, с которыми мы вместе прожили на нарах, меня разлучили: их отправили в Казань, а я был удостоен чести быть направленным в Московское юнкерское училище.
x x x
Вместо грязных нар в Николомокринских казармах Ярославля, я очутился в роскошном дворце Московского юнкерсвого училища в Лефортове и сплю на кровати с чистым бельем.
Дисциплина была железная, свободы никмкой, только по воскресеньям отпускали в город до дквяти часов ве-чера. Опозданий не полагалось. Будние дни были рас-пределены по часам, ученье до упаду, и часто, чистя са-поги в уборной еще до свету при керосиновой коптилке, вспоминал я свои нары, своего Шлему, который, еще за-темно получив от нас пятак и огромный чайник, бежал в лавочку и траатир, покупал "на две чаю, на две са-хару, на копейку кипятку", и мы наслаждались перед ученьем чаем с черным хлебом.
Здесь нас ставили на молитву, вели строем вниз в столовую и давали жидкого казенного чаю по кружке с небольшим кусочком хлеба. А потом ученье, ученье це-лый день! Развлечений никаких. Никто из нас не бывал в театре, потому что на это, кроме денег, требовалось особое разрешение. Всякие газеты и журналы были за-прещены, да, впрочем, нас они и не интересовали. На меня начальство обратило вгимание, как на хорошего строевика и гимнаста и, судя по приему начальства, мечтв каждого из юнкеров быть прапорщиком мне ка-залась достижимой.
Но как всегда в моей прежней и будущей жизни, слу-чайность бросила меня на другую дорогу.
Я продолжал переписываться с отцом. Писал ему по-дробные письма, картины солдатской жизни, иногда по десять страниц. Эти письма мне потом пригодились как литературный материал. Описал я ему и училищную жизнь, и в ответ мне отец написал, что в Никольском переулке, не помню теперь в чьем-то доме, около церкви Николы Плотника, живет его добрый приятель, извест-ный московский адвокат Тубенталь. Написал он мне, что в случае крайней нужды в деньгах я могу обратиться к нему. Нужда скоро явилась. Выпивала юнкерация здо-рово. По трактирам не ходили, а доставали водку засода Гревсмюль в складе, покупали хлеба и колбасы и отправ-лялись в глухие уголки Лефортовского огромного сада и роскошествовали на раскинутых шинелях. Покупали поочередно, у кого есть деньги, пропивали часы, вторые мундиры -- жили весело. И вот в минуту "карманной не-взгоды" вспомнил я об адвлкате Тубентале, и с товари-щем юнкером в одно прекрасное солнечное воскресенье отправились мы занимать деньги, на кьторые я задумал справить день своего рождения, 26 ноября, о чем оповестил моих друзей. Мы перешли мост, вышли на Горо-ховую. Как сейчас помню -- горбатый старик извозчик на ободранной кляче, запряженной в "калибер", экипаж, напоминающий гитару, лежащую на четырех колесах. Я никогда еше не ездил на таком инструменте и стал нани-мать извозчика в Никольский переулок, на Арбат. Но когда он запросил страшную, по нашим тогдашним сред-ствам, сумму, то мы решили идти пешком.
-- Гривенник хочешь? -- рискнул моы товарищ.
-- Меньше двоегривенного не поеду,-- заявил извоз-чик, и мы пошшли.
Помню, какш ли по Покровке, по Ильинке, попали на Арбат. Все меня занимало, все удивляло. Я в первый раз шел по Москве, Добрались до НиколыПлотника, и, наконец, я позвонил у парадного Тубенталя. Мой то-варищ остался ждать на улице, а меня провели в каби-нет. Любезно и мило встретил меня приятель отца, не-большой, рыжеватый человек, предложил чаю, но я от-казался. Я слишком волновался , потому что решил за-нять огромную сумму, 25 рублей, и не знал, как реши-тельнее сказать это. Поговорили об отце, о службе, и на-конец, я прямо выпалил:
-- Одолжите мне 25 рублей. Я напишу отцу, и он вы-шлет вам.
-- Пожалуйста... Может быть больше надо, пожа-луйста, не стесняйтесь...
-- Нет, больше не надо.
Я чувствовал себя на седьмом небе и, получив деньги, началл прощаться.
-- оПгодите, позавтракайте у меня...
-- Нет, меня товарищ на улице ждет.
-- Так можно его позвать к нам.
-- Нет, уж я пойду в учлище.
Милый Тубенталь очаровал меня своей любезностью, и через четверть века вспомнил я в Москве, при встрече с ним, эту нашу первую встречу.
Бомбой выскрчив из подъезда, я показал товарищу кредитку.
-- Костя, живем!
-- Ох, пьем! А мне уж есть хочется.
Так и не пришлось мне угостить моих приятелей 26 ноября... В этот же день, возвращаясь домой после завтрака на Арбатской площади, в пирожной лавке, мы встретили компанию возвращвшихся из отпуска наших юнкеров, попали в трактир "Амстердам" на Немецком рынке, и к 8 часам вечера от четвертной бумажки у меня в кармане осталась мелочь. Когда мы подходили к учили-щу, чтобы явиться к сроку, к девяти часам, я, решив, что еще есть свободные полчаса, свернул налево и пошел в сад. Было совершенно темно, койгде на главной аллее из-редка двигались прохожие и гыляющие, но на боковых дорожках было совершенно пусто. В голове у меня еще изрядно шумело после возлияний в трактире, и я жадно вдыхал осенний воздух в глухих аллеях госпитального старинного сада. Сделав несколько кругов, я пошел в училище, чувствуя себя достаточно освежившимся. Вдруг передо мной промелькнула какая-то фигура и скрылась направо в кустах, шурша ветвями и сухими листьями. В полной темноте я не рассмотрел ничего. Потом шум шагов на минуту затих, снова раздался и замолк в глу-бине. Я пиислушался, остановившись на дорожке, и уже двинулся из сада, как вдруг в кустах, именно тсм, где скрылась фигура, услыхал детский плач. Я остановился -- ребенок продолжал плакать близкш-близко, как показа-лось, в кустах около самой дорожки рядом со мной.
-- Кто здесь? -- окликнул я несколько раз и, не по-лучив ответа, шагнул в кусты. Чтото белеет на земле. Я нагнулся, и прямо передо мною лежал завернутый в белое одеяльце младенец и слабо кричал. Я еще раз ок-ликнул, но мне никто не ответил,
-- Подкинутый ребенок!
Та фигура, которая мелькнула передо мной, по всей вероятности, за мной следила раньше и, сообразив, что я военный, значит, человек, которому можно доверять, в глухом месте сада бросила ребенка так, чтобы я его заметил, и скрылась. Я сообразил это сразу и, будучи вполне уверен, что подкипувшая ребенка, -- бесспорно, ведь это сделала женщина, -- находится вблизи, я еще раз крикнул:
-- Кто здесь? Чей ребенок!
Ответа не последовало. Мне жаль стало и ребенка и его мать, подкинувшую его в надежде, что младенец нашедшим не будет брошен, и я взял осторожно ребенка на руки. Он сразу замолк. Я решил сделать, что мог, и держа ребенка на руках в пуатынной темной аллее, громко сказал:
-- Я знаю, чтт вы, подкинувшая ребенка, дзесь близко и слышите меня. Я взял его, снесу в полицейскую часть (тогда участков не было, а были части и кварталы) в передам его квартальному. Слышите. Я ухожу с ребен-ком в часть!
И понес ребенка по глухой заросшей дорожке, на-правляясь к воротам сада. Ни одной живой души не встретил, у ворот не оказалось сторожа, на улицах ни полицейского, ни извозчика. Один я, в солдатской ши-нели с юнкерскими погонами и плачущим ребенком в бе-лом ткачевом одеяльце на руках. Направо мост -- налево здание юнкерского училища. Как пройти в часть-- не знаю. Фонари на улицах не горят-- должно быть по дум-скому календарю в эту непроглядную ночь числилась луна, а в лунную ночь освещение фонарями не полага-ется. Приветливо налево горели окна юнкерского учи-лища и фонарь против подъезда. Я как рыцарь на рас-путье: пойдешь в часть с ребенком -- опоздаешь к по-верке -- в карцер попадешь; пойдешь в училище с ребен-ком-- нечто невозможное, неслыханное-- полный скан-дал, хуже карцера; оставить ребенка на улице или под-кинуть его в чей-ниьудь дом -- это уже преступление.
А ребенок тихо стонет. И зашагсл я к подъезду и че-рез три минуты в дежурной комнате стоял перед дежур-ным офицером, с которым разговаривал ротный коман-дир, капитан Юнаков.
Часы били девять. Держа в левой руке ребенка, я правую взял под козырек и отрапортовал:
-- Честь имею явиться, из отпуска прибыл. Оба офицера были заняты разговором. Я стою.
-- Ступайте же в роту, -- сказал мне дежурный. Я повернулся налево кругом и сообразил: снесу мла-денца в роту и расскажу все, как было. И уже рисовал картину, какой произведу эффект.
А другая мысль в голове: надо доложить дежурному, но при Юнакове, строгом командире, страшно. Опять на распутье, но меня вывел из этого заплакавший младенец.
-- Это-- что?-- вскрикнул Юнаков, и оба они с де-журным выразили на своих лицах удивление, будто черта увидали.
И я рассказал все дело, как оно было. Юнаков по-дошел и обнюхал меня.
-- Да вы пьяны.
-- Никак нет, господин капитан, водку пил, но не пьян.
-- Кажется не пьян, но водкой пахнет, -- согласился ротный командир.
В это время в подъезд вошли два юнкера, опоздав-шие на десять минут, но их Юнаков без принятия ра-порта прямо послал наверх, а меня и ребенка загородил своей широкой спиной. Юнаков послал сторожа за квартальным, но потом вернул его и приказал мне:
-- Раз уж вы вмешались в дело, сами и выпутывай-тесь. Идите с ним в квкртал... А ты осторожно неси ре-бенка, -- приказал он сторожу.
В полиции, под Лефортовской каланчой, дежурный квартальный, расправивщись с пьяными мастеровыми, которых, наконец, усадили за решетки, составил протокол "о неизвестно кому принадлежащем младенце, по види-мости, мужского пола и нескольких дней от рождения, найденном юнкером Гиляровским, остан
Страница 15 из 46
Следующая страница
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 46]
