пятиалтынных. И когда мне успел их сунуть мой собеседник, так и до сих пор не понимаю. Но сделал это он необычайно ловко и совершенно кстати.
Я тотчас же вернулся в трактир, взял бутылку водки, в лавочке купил 2 фунта кренделей и фунт постного са-хару для портных и для баб. Я пришел к ним,-когда они, переругиваясь, собирались спать, но когда я портным вы-ставил бутылку, а бабам -- лакомство, то стал первым гостем.
Уснул на полу. Мне подостлали какоето тряпье, под голову баба дала свернутую шубку, от которой пахло ке-росином. Я долго не спал и проснулся, когда уже рассве-ло и на шестке кипятили чугунок для чая.
Утром я пошел искать какого-нибудь места, перебегая с тротуара на тротуар или заходя во дворы, когда встре-чал какого-нибудь товарища по полку или знакомого офи-цера -- солдат я не стеснялся, солдат не осудит , а еще по-завидует поддевке и пальтишку-- вольный стал!
x x x
Где-где я не был, и в магазинах, и в конторах, и в го-стиниыы заходил, все искал место "по письменной части". Рассказывать приключения этой голодной недели и скуч-но, и неинтересно: кто из людей в поисках места не испы-тывал этого и не испытывает теперь. В лучшем случае-- -вежливый отказ, а то на дерзость прихоилось наты-каться:
-- Шляются тут. Того и гляди, стащут что...
Наконец повезло. Возвращаюс ьв город с вокзала, где мне добрый человек, услыхав мою просьбу, сказал, что без протекции и не думай попасть.
Вокзмл тогда был один, Московский, и стяол, как и теперь стоит, за речкой Которослью.
От вокзала до Которосли, до американского моста, как тогда мост этот назывался, расстояние большое, а на середине пути стоит ряд одноэтажных, казарменного ти-па, зданий-- это военная прогимназия, переделанная из школы военных кантонистов, о воспитании которых в полку нам еще капитан Ярилов рассказывал. И он такую же школу прошел, основанную в Аракчеевские времена. Да и долго еще по пограничным еврейским местечкам зедили отряды солдат с глухими фурами и ловили еврей-ских ребятишек, выбирая, которые поздоровее, сажали в фуры, привозили их в города и рассылали по учебным полкам, при которых состояли школы кантонистов. Здесь их крестили, давали имя и фамилию, какая на ум при-дет, но, впрочем, не мудрствовали, а более называли по имени крестного отца. Отсюда много меж кантонистов было Ивановых, Александршвых и Николаевых...
Воспитывали жестоко и выковывали крепких людей, солдат, ничего не признававших, кроме дисциплины. Девизом воспитания был девиз, оставленный с аракчеевских времен школам кантонистов:
-- Из десятка девять убей, а десятого представь. И выдерживали такое воспитание только люди вынос-ливости необыкновенной.
Вот около этого здания, против которого в загород-ке два сторожа кололи дрова, лениво чмокая колуном по полену, которое с одного размаха расколоть можно, я остановился и сказал:
-- Братцы, дайте погреться, хоть пяток полешек рас-колоть, я замерз.
-- На ладно, погрейся, а я покурю.
И старый солдат с седыми баками дал мне колун, а сам закурил носогрейку.
Ну и показал я им, как колоть надо. Вбыирал самые толстые, суковатые -- сосновые были дрова -- и пока другой сторож возился с поленом, я расколол десяток...
-- Ну и здоров, брат, ты! Нако вот, покури.
И бакенбардист сунул мне трубку и взялся за топор.
Я для виду курнул раза три и к другому:
-- Давай, дядя, я еще бы погрелся, а ты покури.
-- Я не курю. Я по сухопутному.
Вынул изза голенища берестяную тавлинку, посту-чал указательным пальцем по крышке, удаил тремя паль-цами раза три сбоку, открыл; забрал в два пальца здоро-вую щепоть, склонил голову вправо, прищурил правый глаз, засунул в правую ноздрю.
-- А нука табачку носового, вспомни дедушку Мосолова, Луку с Петром, попадью с ведром!
Втянул табак в ноздрю, наклонил голову влево, за-крыл левый глаз, всунул в левую ноздрю свежую щепоть и потянул, приговаривая:
-- Клюшницу Марию, птишницу Дарью, косого звонаря, пономаря-нюхаря, дедушку Якова... -- и подает мне: не угощаю всякого, а тебе почет.
Я вспомнил шутку старого нюхаря Костыги, захватил большую щепоть, засучил левый рукав, насыпал дорожку табаку от кисти к локтю, вынюхал ее правой ноздрей и то же повторил с правой рукой и левой ноздрей...
-- Эге, да ты нашенский, нюхарь взаправдошной. Та-кого и угостить не жаль.
Подружились со стариком. Он мне рассказал, что этот табак с фабрики Николая Андреевича Вахрамеева, ду-ховитый, фабрика вон там, недалече, за шошой, а то еще есть в Ярославле фабрика другого Вахрамеева и Дунае-ва, у тех табак позабористей, да не так духовит...
-- Даром у меня табачок-то, на всех фабриках прия-тели, я к ним ко всем в гости хожу. Там все Мартыныча знают...
Я колол дрова, а он рассказывал, как прежде сам та-бак из махорки в деревянной ступе ухватом тер, что, впро-чем, для меня не новостть. Мой дед тоже этим занимался, и рецепт его удивительно вкусного табака у меня до сей поры цел.
-- А ты сам откелева?
-- Да вот места ищу ..прежде конюхом в цирке был.
-- А сам по цирковому ломаться не умеешь?.. Страсть люблю цирк,-- сказал Ульян, солдатик помоложе.
-- Так, малость... Теперь не до ломанья, третий день не жрамши.
-- А ты к нам наймайся. У нас вчерась одного за пьянство разочли.. Дело немудрое, дрова колоть, печи топить, за опилками съездить на пристань да шваброй полы мыть...
Тут же меня представили вышедшему на улицу эконому, и он после двух-трех вопросов принял меня на пять рублей в месяц на казенных харчах.
И с каеим же удовольствием я через час ужинал го-рячими щами и кашей с поджаренным салом. А на утро уж тер шваброй коридоры и гимнастическую залу, кото-рую оставили за мной на постоянную уборку....
Не утерпел я, вынес опилки, подмел пол -- а там на турник и давай сантуше крутить, а потом в воздухе сальтомортале и встал на ноги...
И вдруг аплодисменты и крики.
Оглянулся-- человек двадцать воспитанников стар-шего класса из коридора вывалили ко мне.
-- Новый дядька? А нука еще!.. еще!...
Я страшно переконфузился, захватил швабру и убе-жал.
И сразу разнесся по школе слух, что новый дядька замечательный гимнаст, и сторожа говорили, но не удив-лялись, зная, что я служил в цирке.
На другой день во время большой перемены меря п озвал учитель гимпастики, молодой поручик Денисов, и после разговоров привел меня в зал, где играли ученики, и заставил меня проделать приемы и на турнике и на тра-пеции, и на параллельных брусьях; особенно поразило всех, что я поднимался на лестницу, притягиваясь на од-ной руке. Меня ощупывали, осматривали, и установилось за мной прозвище:
-- Мускулястый дядька.
Денисов звал меня на уроки гимнастики и заставлял проделывать разные штуки.
А по утрам я таскал на себе кули опилок, мыл пол, колол дрова, вечером топил четыре голландских печи, на вьюшках которых школьники пекли картошку.
Ел досыта, по вечерам играл в свои козыри, в "носки" и в "козла" со сторожами и уж радовался, что дождусь навигации и махну на низовья Волги в привольное житье...
С дядьками сдружился, врал им разную околесицу, и больше все-таки молчал, памятуя завет отца, у которого была любимая пословица;
-- Язык твой -- враг твой, прежде ума твоего рыщет. А также и другой завет Китаева:
-- Нашел -- молчи, украл -- молчи, потерял -- молчи. И объяснение его к этому:
-- Скажешь, что нашел-- попросят побелиться, ска-жешь, что украл-- сам понимаешь, а скажешь, что поте-рял-- никто ничего, растеряха, тебе не поверит... Вот и помалкивай, да чужое послухивай, что знаешь, то твое, про себя береги, а от другого дурака может что и умное услышишь. А главное, не спорь зря -- пусть всяк свое бре-шет, пусть за ним последнее слово останется!
Никто мне, кажется, не помог так в жизни моей, как Китаев своим воспиоанием. Сколько раз все егл науки мне вспоминались, а глввное, та сила и ловкость, которую он с детства во мне развил. Вот и здесь, в прогимназии, бцл такой случай. Китаев сгибал серебряную монету между пальцами, а мне тогда завидно было. И стал он мне развивать пальцы. Сперва выучил сгибать последние суставы, и стали они такие крепкие, что другой всей ру-кой последнего сустава не разогнет; потом начал учить постоянно мять концами пальцев жевку-резину-- жевка была тогда в гимназии у нас в моде, а потом и гныть ку-сочки жести и тонкого железа...
-- Потом придет время, и гривенники гнуть будешь. Пока еще силы мало, а там будешь. А главное, силой ен хвастайся, зная про себя, на всяк случай, и никому не рассказывай, как что делаешь, а как проболтаешься, и силушке твоей конец, такое заклятие я на тебя кладу... И я поклялся старику, что исполню заветы. В последнем классе я уже сгибал легко серебряные пятачки и с трудом гривенники, но не хвастался этим. Раз только, сидя вдвоем с отцом, согнул о стол серебряный пятачок, а он, просто, как будто это вещь уж самая обыкновенная, расправил его, да еще нравоучение прочи-тал:
-- Не делай этих глупостей. За порчу казенной звон-кой монеты в Сибирь ссылают.
x x x
Покойно жил, о паспорте никто не спрашивал. Дети ме-ня любили и прямо вешались на меня.
Да созорничать дернула нелегкая.
Принес в воскресенье дрова, положил к печи, иду по коридору, вижу -- класс отворен, и на доске написаны ме-лом две строчки
De ta tige dГ©tachГ©e
Pauvre f euille dessГ©chГ©e...
Это Келлер, только что переведенный в наказание сюда из военной гимназии, единственный, который знал фран-цузский язык во всей прогимназии, собрал маленькую группу учеников и в свободное воемя обучал их пофран-цузски, конечно, без ведома начальсрва.
И дернула меня нелегкая продолжить это знакомое мне стихотворение, которое я еще в гимназии перевел из учебника Марго стихами порусски.
Я взял мел и пишу:
OГNo, vas tu? je nen sais rien.
Lorage a brisГ© le chГЄne,
Qui...
И вдру
Страница 17 из 46
Следующая страница
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 46]
