Владимир Гиляровский. Мои скитания ПОВЕСТЬ БРОДЯЖНОЙ ЖИЗНИ Страница 18

г сзади голоса:

-- Дядя Алексей по-французски пишет. Окружиби -- что, да как...

Наврал им, что меня учил гувернер сына нашего ба-рина, и попросил никому не говорить этого:

-- А то еще начальство заругается.

Решили не говорить и потащили меня в гимнастиче-скую залу, где и рассказали:

-- А наш учитель Денисов на месяц в Москву сего-дня уезжает и с завтрашнего дня новый будет, тоже хо-роший гимнаст, подпоручик Павлов из Нежинского полка...

Гром будто над головой грянул. Павлов -- мой взводный. Нет, надо бежать отсюда!

Я это решил и уж потешил собравшуюся группу моих поклонников цирковыми приемами, вплоть до сальтомортале, чего я до сих пор еще здесь не показывал...

А потом давай их учить на руках ходить, -- прошелся сам и показал им снкрет, как можно скоро выучиться, становясь на руки около стенки, и забрасывать ноги через голову на стенку...

Закувыркались мои ребятки, и кое-кто уж постиг сек-рет и начал ходить... Радость их была неописуема.

У одного выпал серебряный гривенник, я поднял, от-даю:

-- Нет, дядька Алексей, возьми его себе на табак. Надо бы взять и поблагодарить, а я согнул его попо-лам, ордал и сказал:

-- Возьми себе на память о дядьке...

В это время в коридоре показался надзиратель, чтобы яас выгнать в непоказанное время из залы, и я ушел.

Павлов... Потом гривенникк... Начальство узнает... Вспомнились слова отца, что за порчу монеты -- каторга...

И пошел к эконому попросить в счет жалованья два рубля, а затем уйти, куда глаза глядят.

-- Паспорт давай, -- первум делом спросил он.

-- Сейчас пойду на фатеру, принесу. Сегодня же при-несу... Я хотел попросить у вас рублика три вперед...

-- Принеси паспорт, тогда дам... На пока рубль.

-- Сегодня принесу.

-- Пойди и принеси... Без паспорта держать нельзя. Опчть на холоду, опять без квартиры, опять иду к моим пьяницам портным... До слез жаль теплого свет-лого угла, славных сослуживцев-сторожей, милых маль-чиков... То-то обо мне разговору будет).

Слишком через двадцать лет я узнал о том, что говорили тогда обо мне после моего исчезновения в прогимназии.



x x x



На другой день, после первых опытов, я уже не ходил ни по магазинам, ни по учреждениям... Проходя мимо по-жарной команды, увидел на лавочке перед воротами куч-ку пожарных с брандмейстером, иду прямо к нему и про-шу места.

-- А с лошадьми водиться умеешь?

-- Да я конюх природный.

-- Ступай в казарму. Васьков, возьми его. Ужинаю щи со снятками и кашу. Сплю на нарах. Вдруг ночью тревога. Выбегаю вместе с другими и на ли-нейке еду рядом с брандмейстером, длинным и сухим, с седеющей бородкой. Уж на ходу надеваю данный мне ре-менный пояс и прикрепляю топор. Оказцвается, горит на Подъяческой улице публичный дом Кузьминишны, луч-ший в всем Ярославле. Крыша вся в дыму, из окон вто-рого этажа полыхает огонь. Приставляем две лестницы. Брандмейстер, сверкая каской, вихрем взлетает на кры-шу, за ним я с топором и ствольщик с рукавом. По другой лестнице взлетают трпорники и гремят ломами, раскры-вая крышу. Листы железа громыхают вниз. Воды все еще не подают. Огонь охватывает весь угол, где снимают кры-шу, рвется изпод карниза и несется на нас, отрнзая до-рогу к лестнице. Ствольщик, вижу сквозь дым, спустился с пустым рукавом на несколько ступеней лестницы, защи-щаясь от хлынувшего на него огня... Я отрезан и от лест-ницы и от брандмейстера, который стоит на решетке и кирчит топорникам:

-- Спускайтесь вниз!

Но сам не успевает пробраться к лестнице и, вижу, проваливается. Я вижу его каску наравне с полураскры-той крышей... Невдалеке от него вырывается пламя.. Он отчаянно кричит... Еще громче кричит в ужасе публика внизу... Старик держится за железную решетку, которой? обнесена крыша, сквозь дым сверкает его каска и кисти рук на решетке... Он висит над пылающим чердаком... Я с другой стороны крыши, по желобу, по ту сторону ре-шетки ползу к нему, крича вниз народу:

-- Лестницу сюда!

Подползаю. Успеваю вовремя перевалиться через ре-шетку и вытащить его, совсем задыхающегося... Кладу рядом с решеткой... Ветер подул в другую сторону, и ста-рик от чистого воздуха сразу опамятовался. Лестница подставлена. Помогаю ему спуститься. Спускаюсь сам, едва глядя задымленными глазами. Брандмейстера при-нимают на руки, в каске подают воды. А ствольщики уже влезли и заливают пылающий верхний этаж и чердаки.

Меня окружает публика... Пожарные... Брандмейстер, придя в себя, обнял и поцеловал меня... А я все еще в себя не приду. К нам подходит полковник небольшого ртста, полицмейстер Алкалаев-Карагеоргий, которого я издали видел в городе... Брандмейстер докладывает ему, что я его спас.

-- Молодец, братец! Представим к медали.

Я вытянулся по-солдатски.

-- Рад стараться, ваше высокоблагородие. И вдруг вижу, идет наша шестая рота с моим бывшим командиром, капитаном Вольским, во главе, назначенная "на случай пожара" для охраны имущества. Я ныряю в толпу и убегаю.

Прощай служба пожарная и медаль за спасение по-гибавших. Позора встречи с Вольским я не вынес и... но-чевал у моих пьяных портных. Топор бросил в глухом пе-реулке под забор.

И радовался, что не надел каску, которую мне совали пожарные, поехал в своей шапке... А то, что бы я делал с каской, и без шапки. Утром проснулся весь черный с ободранной рукой, с волосами, полными сажи. Насилу от-мылся, а глаза еще были воспалены. Заработанный мной за службу в пожарных широкий ременный пояс служил мне много лет. Ах, какой был прочный ременный пояс с широкой медной пряжкой. Как он мне после пригодился, особенно в задонских степях табунных.



x x x



И пришла мне ночью благодетельная мысль. Прошлой зимой приезжали в Ярославль два моих гимназических то-варища-одноклассника, братья Поповы. Они разыскали меня в полку, кутили три дня, пропили все, деньги и свою пару лошадей с санями, и уехали на ямщике в свое име-ние, верстах в двадцати пяти от Ярославля под Романо-вым Борисоглебском. Имение это они получили в наслед-ство, брлсили гимназию, вскоре после меня, и поселились в нем и живут безвыездно, охотясь и ловя рыбу. Они еще тогда уговаривали меня бросить службу и идти к ним в управляющие. Вспомнил я, что по Романовской дороге деревня Ковалеве, а вправо, вермтах в двух от нее на берегу Волги, их имение Подберезное.

-- Вот и место, -- обрадовался я.

Съев из последних денег селянку и растегай, я бодро и весело ранним утром зашагал первые версты. Солнце слепило глаза отблесками бриллиантиков бесконечной снежной поляны, сверкало на обиндевевших ветках берез большака, нога скользила по хрустевшему снегу, кото-рый крепко замел след полозьев. Руки приходилось греть в карманах для того, чтобы теплой ладонью время от времени согреватт мпрзнувшие уши. Подхожу к деревне; обрадовался, увидев приветливую елку над новым домом на краю деревни.

Иван Елкин! Так звали в те времена народный клуб, убежище холодных и голодных-- кабак. В деревнях ни-когда не вешали глупых вывесок с казенноканцелярским названием "питейный дом", а просто ставили елку над крыльцом. Я был горд и ясен: в кармане у меня звякали три пятака, а перед глазами зеленела над снежной кры-шей елка, и я себя чувствовал настолько счастливым, на-сколько может себя чувствовать усталый путник, одетый при 20-градусном морозе почти так же легко, как одева-лись боги на Олимпе... Я прибавил шагу, и через минуту под моими ногами заскрипеьо крыльйо. В сенях я столк-нулся с красивой бабой, в красном сарафане, которая по-стилала около дверей чистый половичок.

-- Вытри ноги-то, пол мыли! -- крикнула она мне. Я испонил ее желание и вошел в кабак. Чистый пол, чистые лавки, лампада у образа. На стойке бочонок с кнаном, на нем висят "крючки", медные казенные мерки для вина. Это -- род кастрюлек с длинными ручками, ме-рой в штоф, полуштоф, косушку и шкалик. За стойкой полка, уставленная плечистыми четырехугольными полу-штофами с красными наливками, желтыми и зелеными на-стойками. Тут были: ерофеич, перцовка, полыновка, ма-линовка, рябиновка и кабацкий ром, пахнущий сургу-чом. И все в полуштофах: тогда бутылок не было по каба-кам. За стойкой одноглазый рыжий целовальник в крас-ной рубахе уставлял посуду. В углу на лавке дремал обо-рванец в лаптях и сером подобии зипуна. Я подошел, вы-нул пятак и хлопнул им молча о стойку. Целовальник молча снял шкалтчный крючок, нацедил водки из крана вровень с краями, ловко перелил в зеленый стакан с толстым дном и подвинул его ко мне. Затем из-под стойки вытащил огромную бурую, твердую, как булыжник, пе-ченку, отрезал "жеребьек", ткнул его в солонку и подви-нул к деревянному кружку, на котором лежали кусочки хдеба. Вышла хозяйка.

-- Глянька, малый, да ты левое ухо отморозил.

-- И впрямь отморозил...

-- Давай-ка снегу.

Хозяйка через минуту вбежала с ковшом снега.

-- Нокося, ототри!... Да и щеку-то, глядь, щеку-то. Я оттер. Щека и ухо у меня горели, и я с величайшим наслаждением опрокинул в рот стакан сивухи и начал за-кусывать хлебом с печенкой. Вдруг надо мной прогремел бас:

-- И выходишь ты дурак, -- а еще барин! Передо мной стоял оборванец.

-- Дурак, говорю. Жрать не умеешь! Не понимаешь того, что язык-- орган вккуса, а ты как лопаешь? Без вся-кого для себя удовольствия!

-- Нет, брат, с большим удовольствием, -- отвечаю.

-- А хочешь получить вдвое удовольствие? Поднеси мне шкалик, научу тебя, неразумного. Умираю, друг, с по-хмелья, а кривой черт не дает! Лицо его было ужасно: опух, глаза красные, борода растрепана и весб дрожал. У меня оставалось еще два пятака на всю мою будущую жизнь, так как впереди ничего определенного не предви-делось. Вижу, челоуек жестоко мучится. Думаю, -- ри-скнем. То ли бывао... Бог даст день, бог даст и деньги! И я хлопнул пятаками о стойку. Замелькали у кривого крючок, стакаы, нож и печенка. Хозяйка, по жесту бро-дяги, сняла с гвоздя полотенце и передала ему. Тот намо-тал конец полотенва на правую
Страница 18 из 46 Следующая страница