Владимир Гиляровский. Мои скитания ПОВЕСТЬ БРОДЯЖНОЙ ЖИЗНИ Страница 19

руку, другой конец пере-кинул через шею и взял в левую. Затем нагнулся, взял правой рукой стакан, а левой начал через шею тянуть вниз полотенце, поднимая, таким образом, как на блоке, правую руку со стаканом прямо ко рту. При его дрожа-щтх руках такое приспособление было неизбежно. Нако-нец, стакан очутился у рта, и он, закрыв глаза, тянул ви-но, повидимому, с величайшим отвращением.

Поставив пустой стакан, сбросил полотенце.

-- Ой, спасибо!



И глаза повеселели -- будто переродился сраазу.



-- А тебе, малый, не жаль будет уступить... Уж по-правляй совсем!



Я видел его жадный взгляд на мой стакан и подвинул его.

-- Пей.

И он уж без всякого полотенца слегка, дрожащей ру-кой ловко схватил стакан и сразу проглотил вино. Только буоькнуло.

-- Спасибо. Теперь жив. Ты закусывай, а я есть не буду...

Я взял хлеб с печенкой и не успел положить в рот, как он ухватил меняз а руку.

-- Погоди. Я тебя обещал есть выучить... Дело просто. Это называется бутерброд, стало быть, хлеб внизу, а печенка сверху. Язык -- орган вкуса. Так ты вот до сей поры зря жрал, а я тебя вывчу, век благодарен будешь в других уму-разуму научишь. Вот как: возьми да переверни, клади бутерброд не хлебом на язык, а печенкой. Ну-ка!

Я исполнил его желание, и мне показалось очень вкусно. И при каждом бутерброде до сего времени я вспоми-наю этот урок, данный мне пропоицей-зимогором в каба-ке на Романовском тракте, за который я тогда запла-тил всем моим наличным состоянием.

В кабак вошли два мужика и распорядились за столиком полуштофом, а зимогор предложил мне покурить. Я свернул собачью ножку и с удовольствием затянулся махоркой.

-- Куда идешь? -- спросил меня хозяин.

-- Не видишь -- на Кудыкину гору, чертей за хвост ловить,-- огрызнулся на него бродяга.-- Да твое ли это дело! Допрашивать-то твое дело? Ты кто такой?

-- Да я к слову...

-- За такие слова и в кабак к тебе никто ходить не будет...

-- В Романов иду, -- сказал я.

-- Далеко. Ты, мал, поторапливайся. Ишь метелица какая закурила...

Я пожал руку бродяге, поклонился целовальнику и вышел из теплого кабака на крыльцо. Ветер бросил мне снегом в лицо. Мне мелькнуло, что я теперь совсем уж отморожу себе уши, и я вернулся в сени, схватил с: пола чистый половичок, как башлыком укутал им голову.и бодро выступил в путь. И скажу теперь, не будь этого половика, я не писал бы этих строк.

Стемнело, а я все шел и шел. Дорога большая, обса-женная еще при "матушке Екатерине" березами; сбиться нельзя. Иногда нога уходила до колен в навитые по ко-лее гребни снега.

Метель кончилась. Идти стало легче. Снег скрипел под ногами. Темь, тишина, одиночество. Половик спас меня -- ни разу не пришлось оттирать ушей и щек.

Вот вдали огоньки... Темные контуры домов... Я чув-ствовал такую усталость, что, не будь этой деревни, ка-жется, упал бы и замерз. Предвкушая возможность вытя-нуться на лавке или хоть на полу в теплой избе, захожу в избу... в одну... в другую... в третью... Везде заперто, и в ответ на просьбу о ночлеге слышу ругательства. За-хожу в четвертую -- дверь оказалась незапертой. Коптит светец. Баба накрывает на стол. В переднем углу сидит седой старик, рядом бородатый мужик и мальчонка. Во-шел и, помня уже раз испытанный когда-то урок, помо-лился на образ. . -- Пустите переночевать, Христа ради.

-- Дверь-то не заперла, лешая! -- зыкнул на бабу бо-родатый.

-- Не прогневайся, не пущаем... Иди себе с богом от-куда пришел... Иди уж!..-- затараторила баба.

-- Замерз вндь я... Из Ярославля пешком иду.

-- У меня этакий наслезник топор изпод лавки спер...

-- Я ведь не вор какой...-- пробовал защищаться я, снимая с шеи и стряхивая украденный половик.

Хозяйка несла из печи чашку со щами. Пахло гриба-ми с капустой. Ломти хлеба лежвли на столе.

-- Фокыч, пущай он поисть, а там и уходит... А, Фокыч? -- обратилась баба к рыжему.

-- Садись, поешь уж. Только ночевать не пущу, -- ска-зал рыжий, а старик указал мне место на скамье, где сесть.

Скинув половик и пальто, я уселся. Аромат райский ощущался от парп грибных щей. Едим молча. Еще под-лили. Тепло. Приветливо потрескивает, слегка дымя, лу-чина в светце, падая мелкими головешками в лохань с водой. Тараканы желтые домовито ползают по Илье Муромцу и генералу Бакланову... Тепло им, как и мне. Хо-зяйка то и дело вставляет в железо высокого светца новую лучину... Ели кашу с зеленым льняным маслом. Кош-ка вскочила на лавку и начала тереться о стенку.

-- Топор-то у меня стащил... И заперто было... Сидим это... перед рождеством дело... Поужинали... Вдруг сту-чит. Если бы знали, что бродяга, в жисть не отперли бы. -- Кто это? -- спрашиваю. -- А он из-за двери-то: -- Нет ли продажного холста?

А холстина-то была у нас. Отпираю. Входит так, му-жичонка.

-- Тебе, спрашиваю, холста? -- а он:

-- Милостиньку ради Христа! Пустите ночевать да обогреться.

-- Вижу, человек хороший... Ночевал... А утром, глядь, нету... Ни его нет, ни топора нет... Вот и пущай вашего брата!..

Кошка играла цепочкой стенных часов-ходиков, кото-рые не шли.

Чтобы сколько-нибудь задержаться в теплой избе, я заговорил о часах.

-- Давно стоят? -- спрашиваю хозяина.

-- С лета. Упали как-то, ну, и стали. А ты понимаешь в часах-то?

-- Малость смыслю. У себя дома всегда часы сам чиню.

-- Ну, паря. А ты бы наши-то посмотрел...

-- Что же, я, пожалуй, посмотрю... Отвертка есть?

-- Стамеска махонькая есть.

Подал стамеску. Хозяйка убрала со стола. С сердеч-ным трепетом я снял со стены ходики и с серьезной фи-зиономией осмотрел их и принялся за работу. Коечто рааз-винтил.

- Темновато при лучинето... Уж я лучше утром... Хозяйка подала платок, в который я собрал части ча-сов.

Улегся я на лавке. Дед и мальчишка забрались на полати... Скоро все уснули. Тепло в избе. Я давно так крепко не спал, как на этой узкой скамье с сапогами в головах. Проснулся перед рассветом; еще все спали. Ти-хо взял из-под головы сапоги, обулся, накинул пальто и потихоньку вышел на улицу. Метель утихла. Небо звезд-ное. Холодище страшенный. Вернулся бы назад, да вспом-нил разобраннце часы на столе в платочке и зашагал, завернув голову в кабацкий половик..



x x x



Деревня Ковалево. Спрашиваю у бабыс ведром у ко-лодца, как пройти в Подберезное. Так называлось имение Поповых -- цель моего стремления.

-- А вот направо просекой, прямо и придешь. Только, гляди, дороги лесом нет, оттоле никто не ездит... Прямо к барскому дому подойдешь, недалече.

И пошел я мимо овинов к лесу, пошел просекой, уто-пал выше колена в снегу; было тихо, неособенно холодно и облачно. Это "недалече" мне показалось так версты в три. От меня валил пар, голова была мокрая, а я шагал и шагал. Вот, наконец, барский дом, с выбитыми рама-ми, с полуободранной крышей, с заколоченной жердями крест на крест зияющей парадной дверью под обвалив-шимся зонтом крыльца. Следов нигде никаких. Налево от дома в почерневшем флигеле из трубы вьется дымок, а от флигеля тропочка в другую сторону от меня. Вхожу в большую избу, топится печь. Около шестка хлопочет ста-рушка, типа пушкинской няни.

-- Здравствуйте. Это Подберезное?

-- Было оно Подберезное когда-то, да сплыло!

-- А где Поповы живут?

-- Ээх! Были Поповы, да сплыли!

Горькую весть узнаю. Оказалось, что братья Поповы получили это имение годад ва назад в наследство от дя-ди, переехали сюда вдвоем и сразу закутили вовсю. При-дут, бывало, в Ковалеве, купят все штофы и полуштофы, что стоят на полках с разными наливками и настойка-ми -- это для баб, а для муючин ведро водки поставят. На закуску скупят в лавке все крендели, пряники и гуля-ют. А то в Романов или Ярославль уедут-- по неделям пьют. Уедут на своих лошадях, в своих экипажах, про-пьют их в городе, а назад на наемных вернутся, в одних пальтишках... Сперва продали все добро из комнат, потом хлеб, скот -- и все понемногу; нет денег на вино -- коро-ву сведут, диван продадут. Потом строевые деревья из лесу продавали потихоньку от начальства, потом осентю этой из дома продали двери да рамы -- разорили все и уехали, а куда и сами не знаем .

Пришел с бутылкой постного масла ее муз, старик -- оба бывшие крепостные этого имения. Он все подтвердил и еще разукрасил, что сказала старушка. Я в свою оче-редь рассказал, зачем пришел. Сердечно посожалели они меня, накормили пустыми щами, переночевал я у них в теплой избе, а утром чуть рассвело, напоив горячей водой с хлебом, старик отвел меня по чуть протоптанной им же стежке через глубокий овраг, который выходил на Волгу, в деревню Яковлевское, откуда была дорога в Ковалево.

В деревне мы встретили выезжавшего на доброй лоша-денке хорошо одетого крестьянина, который разговорил-ся со стариком. Оказалось, что это приказчик местного бо-гача Тихомирова, который шьпт полушубки из лучших романовских овец на Москву и Ярославль. Старик расска-зал про меня, и приказчиа, ехавший в Ярославль, пожалел меня, поругал пьяниц Поповых и предложил довезти ме-ня до Ярославля. Потом повернул лошадь к своему до-му, вынес оттуда новый овчинный тулуп.

-- Надень, а то замерзнешь.

Проезжая деревню, где я чинил часы, я закутался в тулуп и лежал в санях. Также и в кабак, где стадил по-ловик, я отказался войти. Всю дорогу мы молчали -- я не начинал, приказчик ни слова не спросил. На второй по-ловине пути заехали в трактир. Приказчик, молчаливый и суровый, напоил меня чаем и досыта накормил домаш-ними леппешками с картофелем на постном масле. По приезде в Ярославль приказчик высадил меня, я его поблагодарил, а он сказал только одно слово: -- Прощавай!

После хороших суток, проведенных у стариков в теп-лой хате, в когда-то красивом имении на гористом берегу Волги -- я опять в Ярославле, где надо избегать встречи с полковыми товарищами и думать, где бы переночевать и что бы поесть. Пошел на базар, чтобы сменять хоро-ши
Страница 19 из 46 Следующая страница