Владимир Гиляровский. Мои скитания ПОВЕСТЬ БРОДЯЖНОЙ ЖИЗНИ Страница 20

е штаны на плохие или сапоги -- денег в кармане ни копейки. Последний пятак за урок, как бутерброды есть, заплатил. Я прямо пошел на базар, где гостиницы Стол-бы. Посредине толкучки стоял одноэтажный промозглый длинный дом, трактир Будилова, притон всего бездомно-го и преступного люда, которые в те времена в честь его и назывались "будиловцами". Это был уже цвет ярослав-ских зимлгоров, летом работавших грузчиками на Волге, а зимами горевавших и бедовавших в Будиловском трак-тире.

Сапоги я сменял на пожшитые кожей старые валенки и получил рубль придави и заказал чаю. В первы йраз я видел такую зловонную, пьяную трущобу, набитую сплошь скупавшими у пьяных платье: снимает пальто или штаны -- и тут же наденет рваную сменку... Минуту нвзад и я также переобувался в валенки... Я примостился в уг-лу, у маленького столика, добрую половину которого за-нимал руками и головой спавший на стуле оборванец. Мне подали пару чаю за 5 копеек, у грязной торговки я купил на пятак кренделей и наслаждаюсь. В валенках тепло ногам на мокром полу, покрытом грязью. Мысли мелькают в голове -- и ни на одной остановиться нельзя, но девять гривен в кармане успокаивают. Тольок вопрос, где ночевать? У Лондрона больше неудобно проситься. Где же? Кого спросить? Но все такие опухшие от пьян-ства разбойничьи рожи, что подступиться не хочется.

Пью чай, в голове думушка: где бы ночевать?.. Рас-сматриваю моего спящегг соседа, но мне видна толькокудлатая голова, вся в известке, да торчавшие из-под го-ловы две руки, в которые он уткнулся лицом. Руки тоже со следами известки, въевшейся в кожу.

Пью, смотрю на оборванцев, шлепающих по сырому полу снежными опорками и лаптями... Вдруг стол качнул-ся. Голова зашевелилась, передо мной лицо желтое, опух-шее. Пьяные глаза он уставил на меня и снова опустил голову. Я продолжал пить чай... Предзакатное солнышко на минуту осветило грязные окна притона. Сосед опять поднял голову, выпрямился и сел на стуле, постарался встать и опять хлюпнулся.

Потом взглянул на меня и сказал:

-- На завод пора, а я, мотри, мал, того... -- И стал шарить в карманах... Потом вынул две копейки, кинул их на стол. -- Мотри, только один семик... добавь тройчак на шкалик... охмелюсь и пойду! -- обратился он ко мне.

-- Ладно.

Я смросил косушку. Подали ее, четырехугольную, и принесли стаканчик из зеленого стекла, шкаличного раз-мера. Из косушки их выходило два. Деньги, гривенник, конечно уплатил, как и раньше за чай -- вперед. Здесь такой обычай.

-- Пей!

-- Налей. Руки не годятся, расплещут.

Я налил. Он нагнулся над столом, обеими руками об-хватил стакан, понемногу высосал вино и сразу пришел в себя.

-- Ну вот я и жив! Спасибо, брательник...

-- Ешь крендели, закусывай, -- предлагаю.

-- Не надо. А ты чего не пьешь?-- спрашивает меня, а сам любовно косится на косушку.

-- Сыпь! Я не буду.

-- Во спасибо!.. А то не прохватило. На этот раз он сам налил полный стакан, выпил смаху и крякнул: -- Теперь жив.

-- Чайку?

-- Коли милость твоя и чайком бы погреться...

-- Малай-й! -- подозвал он полового. -- Прибор к па-ре и на семик сахару... Да кипяточку, -- и подвинул по-ловому свои две копейки, лежавшие на столе.

Половой сунул в рот две копейки, схватил чайник и тотчас же принес два куска сахару, прибор и чайник с кипятком. Мой сосед молча пил до поту, ел баранки и, наконец, еще раз поблагодарив меня, спросил:

-- А ты по какой ударяешь?

-- Да по такой же! Вишь, зимогорю...

-- Я тоже зимогор, уж десяток годов коло Будилова околачиваюсь, а сейчач при месте, у Сорокина, на белиль-ном... Да вчера получка была, загулял... И шапку про-пил... Как и дойду, не знаю...

Разговориьись. Я между прочим сказа,л что не знаю, как прозимогорю до водополья, и что сегодня ночеваьь негде.

-- Эка дура! Д на завод к нам! У Сорокина места хватит....

-- Да я не знаю работы...

-- В однорядь выучат... Напьемся чаю, да айда со мной. Сразу приделят к делу... Он кое-что рассказал о заводе.

-- У меня паспорта нет.

-- А у кого он на заводе есть? Там пмспортов не лю-бят, рублем дороже в месяц плати...А йда!

Ввалилась торговка. На руке накинута разная тре-панная одежонка, а на голове, сверх повязанного платка, картуз с разорванным пополам козырьком.

-- Почем картуз? -- спрашиваю.

-- Гривенник.

-- А гривну хошь...

-- Добавь семишку, за пятак владай!

Я купил засаленный картуз и дал зимогору. Мы за-шагали к Волге.



ГЛАВА ПЯТАЯ. ОБРЕЧЕННЫЕ



Сытный ужин. Таинственный великан. Утро в казарме. Работа в пекле. Схватка с разбойником. Суслик. Сказка и бывальщина. Со-бака во щах. Встреча с Уланом. Кто был Иван Иванович. Смерть атамана Репки. Опять на Волге.



Вспомню белильный завод так, как он есть. Прихо-дится заглянуть лет на десяток вперед. Дело в том, что я его раз уж описывал, но не совсем так, как было. В 1885 году, когда я уже занял место в литературе, в "Рус-ских ведомостях" я поместил очерк из жизни рабочих "Обреченные". Подробнее об этом дальше, а пока я ска-жу, что "Обреченные"-- это беллетристический рассказ с ярким и верным описанием ужасов этого завода, где все имена и фамилии изменены и не назван даже самый город, где был этот завод, а главные действующие лица заменены другими, словом написан так, чтобы и узнать нельзя было, что одно из действующих лиц -- я, самолич-но, а другое главное лицо рассказа совсем не такое, как оно описано, только разве наружность сохранена... Печа-тался этот рассказ в такие времена, когда правду говорить было нельзя, а о себе мне надо было и совсем молчать. А правда была такая.

Вечереет. Снежок порошит. Подходим к заводу. Это ряд обнесенных забором по берегу Волги, как раз против пароходных пристаней, невысоких зданий.

Мой спутник постучал в калитку. Вышел усатый ста-рик-сторож.

-- Фокыч, я новенького привел...

-- Нук штож... Веди в контору, там Юханцев, он запишет.

Приходим в контору. За столом пишет высокий ры-жий солдатского типа человек. Стали у дверей.

-- Тебе что, Ванька?

-- Вот новенького привел. Юханцев оценил меня взглядом.

-- Ладно. В кубовщики. Как тебя писать-то.

-- Алексей Иванов.

-- Давай паспорт.

-- У меня нет.

-- Ладно. Четыре рубля в месяц. Отведи его, Ваня, в казарму.

А потом ко мне обратился:

-- Поешь, выспись, затра в пять на работу. Шастай!

Третья казарма -- длинное, когдато желтое, грязное и закоптелое здание, с побитыми в рамах стеклами, отку-да валил пар... Голоса гудели внутри... Я отворил дверь. Удушливо-смрадный пар и шум голосов на минуту оше-ломил меня, и я остановился в дверях.

-- Лешай, чего распахнул! Небось, лошадей воровал, хлевы затворял!

Услыхал я окрик и вошел.

Большая казарма. Круном столы, обсаженные наро-дом. В углу, налево, печка с дымящимися котлами. На одном сидит кашевар и разливает в чашки щи. Направо, под лестницей, гуськом, один за одним, в рваных руба-хах и опорках на босу ногу вереницей стоят люди, подви-гаясь по очереди к приказчику, который черпает из боль-шой деревянной чашки водку и подносит по стакану каж-дому.

-- Эй, ты, новенький, подходи! -- крикнул он мне. Я становлюсь в очередь и тоже получаю стакан сиву-хи и сажусь к крайней чашке, за которой сидело девять человек.

Здоровеенный рыжий безусый малый крошит говядину на столе и горстями валит во щи. Я напустился на го-рячие щи.

-- Ишь ты, с воли-то пришел, как хрястает, погля-деть любо! -- замечает старичонка с козлиной бородкой.

-- А тебе завидно, Ворона дохлая?

-- Не завиддно, а все-таки...

Свалили в чашку говядину. Сбегали к кашевару, до-бавили щей. Рыжий постучал ложко.й

-- Таскай со всем!

Вкусн пахли щи, но и с говядиной ели лениво. Так и не доели, вылили. Наложили пшенной каши с салом... Я жадно ел, а другие только вид делали.

-- Что это никто каши не ест? -- спросил я соседа.

-- Приелась. Погоди с недельку, здесь поработаешь и тебя от еды отвалит... Я похлеще тебя ашал, как с воли пришел, а теперь и глядеть противно.

А я прожил на заводе слишком четыре месяца, а ел все время так же, как и сегодня: счастье подвезло.

Понемног все отваливались и уходили наверх по ши-рокой лестнице в казарму. Я все еще не мог расстаться с кашей. Со мной рядом сидел -- только ничего не ел -- ог-ромный старик, ктторый сразу, как только я вошел, по-разил меня своей фигурой. Почти саженного росиа, с гу-стыми волосами в скобку, с длинной бородой, вдоль ко-торой двумя ручьями пробегали во всю ее длину серебря-ные усы...

А лицо землисто-желтое, исстомленное, с полупотухши-ми глубокими серыми глазами... Его огромная ручища с полосками белил в морщинах, казалось, могла закрыть чашку...

Он сидел, молчал, а потом этой жесткой, как железо, рукой похлопал меня по плечу.

-- Кушай на здоровье. Будешь есть -- будешь жив... Главное ешь больше. Здесь все в еде...

-- А вот ты, дедушка, не ешь.

-- Мне не к чему... Я умирать собираюсь, а тебе еще жить да жить надо... Гляжу я на тебя и радуюсь. По ду-ше ты мне сразу пришелся...

-- Спасибо, дедушка, и ты мне тоже... А то ведь у меня здесь все чужие.

-- Здесь все друг другу чужие, пока не помрут... А от-сюда живы редко выходят. Работа легкая, часа два-три утром, столько же вечером, кормят сытно, а туи тебе и конец... Ну эта легкая-то работа и манит всякого... Му-жик сюда мало идет, вреды боится, а уж если идет какой, так либо забулдыга, либо пропоец... Здесь больше отстав-ной солдат работает, али никчемушный служащий, что от дела отбился. Кому сунуться некуда... С голоду да с хо-лоду... Да наш брат гиляй бездомный, который, как мед-ведь, любит летом волю, а зимой нору...

-- Нет, я только до весны... С первым пароходом убегу...

-- Все, брательник, так думают. А как пойдут ко-лики да завалы, от хлеба отобьет-- другое запоешь...Ну да ладно, об этом подумаем... У
Страница 20 из 46 Следующая страница