Владимир Гиляровский. Мои скитания ПОВЕСТЬ БРОДЯЖНОЙ ЖИЗНИ Страница 21

жо увидим.

-- А сколько тебе годков, дедушка?

Старик поднял голову, и глаза его сверкнули на меня.

-- Без малого слишком около того...

И опять положил пудовую ручищу на мое далеко не слабое плечо.

-- А ты, вот што: ежели хошь дружить со мной, так не трави меня, не спрашивай кто да что, да как, да откеля... Я того, брательник, не люблю... Ну, понял? Ты, я вижу, молодой да умный... Может, я с тобой с первым и балакаю. Ну, понял?

-- Ладно, понял, так и будет.

-- А звать меня Иваном, и отец Иван был.

-- А меня Алексей Иванов. -- Ну вот, оба Иванычи! -- и как-то нутром звсмеялся.

-- Ведь я тебя не спрашиваю, кто ты, да что ты? А нешто я не вижу, что твое место не здесь... Мое так здесь, я свое отхватал, будя. Понял?

-- Понял.

-- А теперь спать пойдем, около меня на нарах слободно, дружок спал, в больницу отправили вчера. Вот захвати сосновое поленце в голову, заместо подушки -- и айда.

И сильно хромая, стал подниматься по лестнице.

Измученный последними тревожными днями, я скоро заснул на новой подушке, которая приятно пахла в во-нючей казарме сосновой коркой... А такой роскоши -- вы-тянуться в тепле во весь рост -- я давно не испытывал. Эта ночь была величайшим блаженством. Главное -- ноги вытянуть, не скрючившись спать!

Сквозь сон я услыхал звонкий стук и вмнсте с тем колокол в соседней с заводом церкви. Звонили к заутре-ни, а в казарме сторож стучал деревянной колотушкой и нараспев кричал:

-- Подымайтесь на работу, ребятушки, подымайсь.

-- Эх, каторга-- жизнь... А-а-а...-- зевал ктото спро-сонья.

-- На ралоту, ребятушки, на работу-у.

-- Чего горланишь, дармоед Сорокинский.

-- Что ты, окромчадал что ли, орешь! -- слышались недовольные голоса с поминанием родителей до седьмого колена. И над всем загремело:

-- На пожаре ты что ли, дьявол!

Это рявкнул на сторода всуочивший с нар во весь свой огромный рост Сашка, атаман казармы, буян и пья-ница.

-- Встал, так и не буду. Чего ругаешься? -- испуган-нопроворчал сторож, пятясь к лестнице.

Недалеко от меня в углу заколыхалась груда разно-цветных лохмотьев, и изпод нее показалась совершенно лысая голова и опухшее желтое лицо с клочком седых волос под нижней губой.

-- Гляди, сам паршивый козел из помойной ямы вы-лезает, становись, ребята! -- загрохотал Сашка.

Ему в ответ засмеялись. Козел ругался и бормотал что-то...

Понемногу все поднялись, по одиночке друг за дру-гом спустились вниз, умывались на ходу, набирая в рот воды и разливая по полу, чтобы для порядка в одном месте не мочить, затем поднимались по лестнице в ка-зарму, утирались кто подолом рубахи, кто грязным каф-таном.

Некоторые прямо из кухни, не умываясь, шли в ку-сочную, на другой конец двора. Я пошел за Иваном. На дворе было темно, метель слепила глаза и жгла еще не проснувшееся горячее тело.

Некоторые кубовщики бежали в одних рубахах и опор-ках.

-- Все равно околевать-то!-- ответил мне один, кото-рому я участливо заметил, что холодно...

-- Сейчас согреемся! -- утешил меня Иваныч, отворяя дверь в низкое здание кубочной, и через сени прошли в страшно жаркую с сухим жгучим воздухом палату.

-- Тепло, потому клейкие кубики выходят, а им жар нужен.

Длинная, низкая палата вся занята рядом стоек для выдвижных полок, или, вернее, рамок с полотняным дном, на котором лежит "товар" для просушки. Перед кажды-ми тремяя стойками стоит неглубокий ящик на ножках в виде стола. Ящик этот так и называется -- стол. В этих столах лежали большие балые овалы. Это и есть кубики, которые предстояло нам резать.

Иваныч подал мне нож, особого устройства, напоми-нающий большой скобель, только с одной длинной руко-ятью посредине.

-- Вот это и есть нож, которым надо резать кубики мелко, чтобы ковалков не было. Потом, когда кубики изрежем, разложим их на рамы, ссыпем другир и сложим в кубики. А теперь скидай с себя рубаху.

Скинул и сам. Я любовался сухой фигурой этого ма-стодонта. Широкие могучие кости, еле обтянутые кожей, с остатками высохштх мускулов. Страшной силы, пови-димому, был этот человек. А он полюбовался на меня и одобрительно сказал:

-- Тебе пять кубиков изредать нипочем. Ну, гляди. Показал мне прием, начал резать, но клейкий кубик, смассовавшийся в цемент, плохо поддавался, приходилось сперва скоблить. Начал я. Дело пошло сразу. Не успел Иваныч изрезать половину, как я кончил и принялся за вторую. Пот с меня лил градом. Ладонь правой руки рас-краснелась и в ней чувствовалась острая боль -- пред-вестник мозолей.

Вдруг Иваныч бросил нож, схватился за живот и за-стонал...

-- Опять схватило... Колики проклятые... Я усадил его на окно, взял его нож и, пока он му-чился, изрезал оба его кубика и кончил свой, второй... Старик пришел в себя и удивился, что работа сделана.

-- Спасибо. Вот спасибо!

-- А теперь, Алеша, завяжи себе рот тряпицей, что-бы пыли при ссыпке не глотать... Вот так.

Мы завязали рты грязными тряпками и стали пере-сыпать в столы с рам высохший "товар" на место изре-занного, которй рассыпали на рамы для сушки. Для каждого кубика десять рам. Белая свинцовая пыль на-полнила комнату. Затем товар был смочен на столах "в плепорцию водицей", сложен в кубики и плотно убит.

Работа окончена. Мы омылись в чанах с опалово-белой свинцовой водой и возвратились в казармы.

Сегодняшняя работа была особенно трудная, на оче-реди были уже зрелые, клейкие кубики, которые го-товы для поступления в литейную. Сначала товар в кубочную поступает зеленый. Это пережженный свинец, и зеленые кубики режутся легко, почти рассыпаются. По-том они делаются серыми, затем белыми, а потом уже клейкими.

Мы кончили работу в 10 утра, и из кубочной Иваныч повел меня на другой конец двора, где здоровенный мужик раскалывал колуном пополам толстенные чурбаки Дров.

-- Тимоша, заместо Василия еще никого не нашел?

-- Нет еще... Сашку хотел звать, да уж очень озор-ной... Больше никого нет, все кволые...

-- А вот парня-то, возьми... Здорровенный...

-- Дело... Так вали!

Я удивленно посмотрел, а старик и поясняет:

-- Дрова-то колоть умеешь?

-- Ну еще бы,-- отвечаю.

-- Так вот и работай с ним... Часа три работч в день... И здоров будешь, работа на дворе, а то в казар-ме пропадешь.

-- Спасибо, это мне по руке... Взял колун и расшиб несколько самых крупных су-коватых кругляков.

-- Спасибо!

-- Пятнадцать в месяц, -- предложил Тимоша. Это был у меня второй день на заводе.



x x x



Тимошу я полюбил. Он костромич. Случайно попал на завод, и ему посчастливилось не попасть в кубочную, а сделаться истопником. И с ним-то я проработал зиму колкой и возкой дров, что меня положительно спасло.

Тимоша думал прожить зиму на заводе, а весной с первыым пароходом уехать в Рыбинск крючничать. Он олинокий бобыль, молодой, красивый и сильный. Дома одна старуха-мать и бедная избенка, а заветная мечта его была -- заработать двести рублей, обстроиться и же-ниться на работнице богатого соседа, с которой они дав-но сговорились.

Работа закипела -- за себя и старика кубики режу, а с Тимошей дрова колем и возим на салазках на две-надцать печей для литейщиков. Сперва болели все кости, а через неделю втянулся, окреп и на зависть злюке Во-роне ел за пятерых, а старик Иваныч уступал мне свой стакан водки: он не пил ничего. Так и потекли однооь-разно день за днем. Дело подходило к весне. Иваныч стал чаще кашлять, припадки, колики повторялись, он задыхался и жаловался, что "нутро болит". Его земли-стое лицо почернело, както жутко загорались иногда глубокие глаза в черных впадинах...

И за все время он не сказал почти ни с кем ни слова, ни на что не отзывался. Драка ли в казарме, пьянство ли, а. он как не его дело, лежит и молчит.

Мы разговаривали только о текущем, не заглядывая друг другу в прошлше. Любил он только сказки слу-шать -- у нас сказочник был, бродяжка неведомый. Сус-лик звать. Кто он -- никому было неизвестно, да и никто не интересовался этим: Суслик да Суслик.

Бывалый человек этот старик Суслик -- и тоде, кроме сказок, живого слова не добьешься. А зато как рас-сказывал! Старую-престарую сказку, ну хоть о Бабе-Яге расскажет, а выходит что-то новое. Чего-чего тут не при-плетет он.

-- Суслик, а ты бывальщинку скажи.

-- Ладно, про что тебе бывальщинку.

-- А про разбойников...

И пойдет он рассказывать -- жуть берет. И про Стень-ку Разина, и про Ермака Тимофеевича, и про тружени-ков в Жигулях-горах, как они в своих пещерах разбойничков укрывали... До свету, иной раз, рассказывает. И первый молчаливый слушатель -- Иваныч... Ляжет на брюхо во всю свою длину, упрет на ручищи голову и глядит на Суслика... И Суслпк только будто для него одншго рассказывает, на него одного глядит... И в одно время у них -- уж сколько я наблюдал -- гоаза вместе за-гораются... Кончится бывалыцина... Тяжело вздохнет Ива-ныч, ляжет и долго-долго не спит...

-- Хорошие сказки Суслик рассказывает, -- сказал я как-то старику, а он посмотрел на меня как-то особенно:

-- Не сказки, а бывалыцины. Правду говорит, да не договаривает. То ли бывало.. .Ээх...-- отвернулся и за-молчал.

Хворал все больше и больше, а все просил не от-правлять в больницу. Я за него резал его кубики и с кем-нибудь из товарищей из других пар ссыпал и его и свои на рамы. Все мне охотно помогали, особенно Суслик-- старика любила и уважала вся казарма.



x x x



Был апрель месяц. Накануне мы получили жалованье и как всегда загуляли. После получки, обыкновенно, пра-вильной работы не бывает дня два. Получив жалованье, лохматые кубовщики тотчас же отправляются на рынок, закупают белье, одежонку, обувь -- и прямо одевшись на рынке, отправляются в Будилов трактир и по другим ка-бакам, пропивают сначала деньги, а потом спускают платье и в "сменке до седьмого колена" попадают под шары и приводятся на другой день полицейскими
Страница 21 из 46 Следующая страница