Владимир Гиляровский. Мои скитания ПОВЕСТЬ БРОДЯЖНОЙ ЖИЗНИ Страница 23

ратилсся ко мне кварталь-ный.

-- Прежде напой, накорми, а потом спрашивай, -- ве-село ответил я.

Но в это время вбежал тот квартальный, который ме-ня арестовал, и спросил:

-- Полицмейстер здесь? Доложите, по важному де-лу... Государственные преступники.

Квартальные пошептались, и один из них пошел на-лево в дверь, а меня в это время обыскали, взяли коше-лек с деньгами, бумаг у меня не было, конечно, никаких.

Из двери вышел олромный бравый полковник с ба-кенбардами.

-- Вот этот самый, вашевскобродие!

-- А! Вы кто такой? -- очень вежливо обратился ко мне полковник, но тут подскочид квартальоый.

-- Я уж спрашивал, да отвечает, прежде, мол, его на-пой, накорми, потом спрашивай. Полковник улыбнулся.

-- Правдм это?

-- Конечно! На Руси такой обычай у добрых людей есть, -- ответил я, уже успокоившись.

Ведь я рисковал только головой, а она недорога была мне, лишь бы отца не подвести.

-- Совершенно вернг! Я понимаю это и понимаю, что вы не хотите говорить при всех. Пожалуйте в ка-бинет.

-- Прикажете конвой-с?

-- Никаких. Оставайтесь здесь.

Спустились, окруженные полицейскими, этажом ни-же и вошли в кабинет. Налево стоял огромный медведь и держал поднос с визитными карточками. Я остановился и залюбовался.

-- Хорош!

-- Да, пудов на шестнадцать!

-- Совершеоно верно. Сам убил, шестнадцать пудов. А вы охотник? Где же охотились?

-- Ещн мальчиком был, так одного с берлоги такого взял.

-- С берлоги? Это интересно... Садитесь, пожалуйста. Стол стоял поперек комнаты, на стенах портреты ца-рей -- больше ничего. Я уселся по дону сторону стола, а он напротив меня -- в кресло и вынул большой револьвер Кольта.

-- А я вот сначала рогатиной, ап отом дострелил вот из этого.

-- Кольт? Великолепные револьверу.

-- Да вы настоящий охотник? Где же вы охотились? В Сибири? Ах, хорошая охота в Сибири, там много мед-ведей!

Я молчал. Он пододвинул мне папиросы. Я закурил.

-- В Сибири охотились?

-- Нет.

-- Где же?

-- Все равно, полковник, я вам своего имени не ска-жу, и кто, и откуда я-- не узнаете. Я решил, что мне оправдаться нельзя.

-- Почему же? Ведь вы ни в чем не обвиняетесь, вас задержали случайно, и вы являетесь как свидетель, не более.

-- Извольте. Я бежал из дома и не желаю, чтобы мои родители знали, где я и, наконец, что я попал в поли-цию. Вы на моем месте поступили бы, уверен я, так же,, так как не хотели бы беспокоить отца и мать.

-- Вы, пожалуй, правы... Мы еще поговорим, а пока закусим. Вы не прочь выпить рюмку водки?

Полицмейстер не сделал никакого движения, но вдргу из двери появился квартальный:

-- Изволите требовать?

-- Нет. Но подождите здесь... Я сейчас распоряжусь о завтраке: теперь адмиральский час.

И он, показав рукой на часы, бившие 12, исчеж в дру-гую дверь, предварительно заппрев в стол Кольта. Квар-тальный молчал. Я курил третью папиросу нехотя.

Вошел лакей с подносом и живо накрыл стол у окна на три прибора.

Другой денщик тащил водку и закуску. За ним во-шел полковник.

-- Пожалуйте,-- пригласил он меня барским жестом и добавил, -- сейчас еще мой родственник придет, гостит у меня проездом здесь.

Не успел полковник налить первую рюмку, как вошел полковник-жандарм, звеня шпорами. Седая голова, черные усы, черные брови, золотое пенсне. Полицмейстер пробормотал какуюто фамилию, а меня представил так-- охотник, медвежатник.

-- Очень приятно, молодой человек!

И сел. Я сообразил, что меня приняли, действитель-но, за какую-то видную птицу, и решил поддерживать это положение.

-- Пожалуйте, -- пододвинул он мне рюмку.

-- Извините, уж если хотите угощать, так позвольте мне выпить так, как я обыкновенно пью.

Я взял чайный стакан, налил ело до краев, чокнулся с полковниками и с удовольствием выпил за один дух. Мне это было небходимо, чтобы успокоить напряженные нервы. Полковники пришли в восторг, а жандарм уми-лился:

-- Знаете, что, молодой человек. Я пьяница, Ташкент брал, Ммшку Хлудова перепивал, и сам Михаил Григорьевич Черняев, уж на что молодчина был, дивился, как я пью... А таких, извините, пьяниц, извините, еще не ви-дал.

Я принял комплимент и сказал:

-- -- Рюмками воробья причащать, а стаканчиками кумонька угощать...

-- Браво, браво...

Я с жадностью ел селедку, икру, съел две котлеты с макаронами и еще. налив два раза по полстакану, чок-нулся с полковничьими рюмками и окончательно овла-дел собой. Хмеля ни в одном глазу. Принесли бутылку пива и кувшин квасу. .

-- Вам Квасу?

-- Нет, я пива. Пецольдовское пиво я очень люблю, -- сказал я, прочитав ярлык на бутылке.

-- А я пива с водкой не мешаю, -- сказал жандарм. Я выпил бутылку пива, жадно наливал стакан за ста-каном. Полковники переглянулись.

-- Кофе и коньяк!

Лакей исчез. Я закуривал.

-- Ну, что сын? -- обратился он к жандарму.

-- Весной кончает Николаевское кавалерийское, ду-маю, что будет назначен в конный полк, из первых иедт...

Лакей подал по чашке черного кофе и графинчик с коньяком.

У меня явилось желание озорничать.

-- Надеюсь, теперь от рюмки не откажетесь?

-- Откажусь, полковник. Я не меняю своиъ убежде-ний.

-- Но ведь нельзя же коньяк пить стаканом.

-- Да, в гостях неудобно.

-- Я не к тому... Я очень рад... Я, ведь, только одну рюмку пью...

Я налил две рюмки.

-- И я ттлько одну, -- сказал жандарм.

-- А я уж остатки... Разрешите. Из графинчика вышло немного больше половины ста-кана. Я выпил и закусил сахаром.

-- Великолепный коньяк, -- похвалил я, а сам до тех пор никогда коньяку и не пробовал.

Полковники смотрели на меня и молчали. Я захотел их вывести из молчания.

-- Теперь, полковник, вы меня напоили и наормили, так уж, по доброму русскому обычаю, спать уложите, а там завтра уж и прашивайте. Сегодня я отвечать не буду, сыт, пьян и спать хочу...

По лицу полицмейстера пробежала тучка и на лице блеснули морщинки недовольства, а жандарм спросил:

-- Вы сами откуда?

-- Приезжий, как и вы здесь, и, как и вы, сейчас гость полковника, а через несколько минут буду арестантом. И больше я вам ничего не скажу.

У жандарма заходила нижняя челюсть, будто он гро-зил меня изжевать. Потом он быстро встал и сказал:

-- Коля, я к тебе пойду! -- и, поклонившись, злой по-ходкой пошел во внутренние покои. Полицсейстер вы-шел за ним. Я взял из салатника столовую ложку, свер-нул ее штопором и сунул под салфетку.

-- Простите, -- извинился он, садясь за стол. -- Я ви-жу в вас, безусловно, человека хорошего общества, по-чему-то скрывающего свое имя. И скажу вам откровенно, что вы подозреваетесь в серьезном... не скажу преступле-нии, но... вот у вас прокламации оказались. Вы мне очень нравитесь, но я -- власть исполнительная... Конечно, вы догадались, что все будет зависеть от жандармского пол-ковника...

-- ...который, кажется, рассердился. Не выдержал до конца своей роли.

-- Да, он человек нервный, ранен в голову... И завтра вам придется говоритьс ним, а сегодня я принужден вас продержать до утра -- извините уж, это распоряжение полковника -- под стражей...

-- Я чувствую это, полковник; благодарю вас за ми-лое отношение ко мне и извиняюсь, что я не скажу своего имени, хоть повесьте меня.

Я встал и поклонился. Опять явился квартальный, и величественый жест полковника показал квартальному, что ему делать.

Полковник мне не подал руки, сухо поклонившись. Проходя мимо медведя, я погладпл его по огромной лапе и сказал:

-- Думал ли, Миша, что в полицию попадешь!

Мне отдали шапку и повели куда-то наверх на чердак.

-- Пожалуйте, сюда!-- уже вежливо, не тем тоном, как утром, указал мне квартальный какую-то закуту. Я вошел. Дверь заперлась, лязгнул замок и щелкнул ключ. Мебель состояла из двух составленных рядом ска-меек с огромным еловым поленом, исправляющим долж-ность подушки. У двери закута была высока, а к окну спускалась крыша. Посредине, четырехугольником, обык-новенное слуховое окно, но с железной решеткой. После треволнений и сытного завтрака мне первым делом хоте-лось спать и ровно ничего больше.

-- Утро вечера мудренее!-- подумал я, засыпая. Проснулся ночью. Прямо в окно светила полная луна. Я поднимаю голову-- больно, приклеились волосы к вы-ступившей на полене смоле. Встал. Хочется пить. Тихо кругом. Подтягиваюсь к окну. Рамы нет-- только ре-шетки, две поперечные и две продольные из ржавых же-лезных прутьев. Я встал на колени, на нечто вроде под-оконника, и просунул голову в широкое отверстие. Вдали Волга... Пароход где-то просвистал. По дамбе стучат те-леги. А в городе сонно, тихо. Внизу, подо мной, на по-жарном дворе лошадь иногда стукнет ногой... Против окна торчат концы пожарной лестрицы. Устал в неудоб-ной позе, хочу ее переменить, пробую вынуть голову, а она не вылезает... Упираюсь шеей в верхнюю перекла-дину и слышу треск -- поддается тонкое железо кибитки слухового окна. Наконец, вынимаю голову, прилажи-ваюсь и начинаю поднимать верх. Потрескивая, он под-нимается, а за ним вылезают снизу из гнилого косяка и прутья решетки. Наконец, освобождаю голову, прима-щиваюсь поудобнее и, высвободив из нижней рамы прутья, отгибаю наружу решетку. Окно открыто, пролезть легко. Спускаюсь вниз, одеваюсь, поднимаюсь и вылезаю на крышу. Сползаю к лестнице, она поросла мохом от старости, смотрю вниз. Ворота открыты. Пожарный-де-журный на скамейке, и храп его ясно слышен. Спускаюсь. Одна ступенька треснула. Я ползу в обхват.

Прохожу мимо пожарного в отворенные ворота и важно шагаю по улице вниз, направляясь к дамбе. Жаж-да мучит. Вспоминаю, что деньги у меня отобрали. И вот чудо: подле тротуара чтото блестит. Вижу-- дамский перламутровый кшшелек. Поднимаю. Два двугривенных! Ободряюсь, шагаю по дамбе. Заалелся восток, а когза я подошел к дамбе и пошел по ней, перегоняя воза,
Страница 23 из 46 Следующая страница