за-сверкало солнышко... Пароход свистит два раза -- значит отходит. Пристань уже ожила. В балагане покупаю фунт ситного и пью кружку кислого квасу прямо из бочки. Открываю кошелек-- двугривенных нет. Лежит белая бу-мажка. Открываю другое отделение, беру двугривенный и расплачиваюсь, интересуюсь бумажкой-- оказывается второе чудо: двадцатипятирублевка. Эге, думаю я, еще не пропал! Обращаюсь к торговцу:
-- Возьму целый ситный, если разменяешь четверт-ную.
-- Давай!
Беру ситный, иду на пристань, покупаю билет третьего класса до Астрахани, покупаю у бабы воблу и целого гуся жареного за рубль.
Пароход товаро-пассажирский. Народу мало. Везут какие-то тюки и ящики. Настроение чудесное... Душа ли-кует...
x x x
Астрахань. Пристань забита народом.
Какая смесь одежд и лий,
Племен, наречий, состояний...
Солнце пекло смертно. Пылища какая-то белая, мел-кая, как мука, слепит глаза по пустым немощеным ули-цам, где на заборах и крышах сидят вороны. Никогошеньки. Окна от жары завешены. Кое-где в тени возле стен отледиваются в пыли оборванцы.
На зловонном майдане, набитом отбросами всех стран и народов, я первым делом сменял мою суконную поддев-ку на серый почти новый сермяжный зипун, получив трешницу придачи, расположился около торговки съест-ным в стоячку обедать. Не успел я поднести ложку мут-ной серой лапши ко рту, как прредо мной выросла бога-тырская фигура, на голову выше меня, с рыжим чубом... Взглянул-- серые знакомые глаза... А еще знакомее по-казалось мне шадровитое лицо... Не успел я рта открыьт, как великан обнял меня.
-- Барин? Да это вы!..
-- Я, Лавруша...
-- Ну, нет, я не Лавруша уж, а Ваня, Ваняга...
-- Ну, и я не барин, а Алеша... Алексей Иванов...
-- Брось это, -- вырвал он у меня чашку, кинул пятак торговке и потащил.
-- Со свиданием селяночки хлебанем.
Орлов после порки благополучно бежал в Астрахань-- иногда работал на рыбных ватагах, иногда вольной жизнью жл. То денег полные карманы, то опять догола пропьется. Кем он не был за это время: и навожчиком, и резальщиом, и засольщиком, и уходил в море... А потом запил и спутался с разбойным людом...
Я пселился в слободе, у Орлова. Большая хата на пустыре, пол земляной, кошмы для постелей. Лушка, тол-стая немая баба, кухарка и калмык Доржа. Еды всякой вволю: и баранина, и рыба разная, обед и ужин горячие. К хате пристроен большой чулан, а в нем всякая всячина съестная: и мука, и масло, и бочка с соленой промысло-вой осетриной, вся залитая до верху тузлуком, в который я как-то, споткнувшись в темноте, попал обеими руками до плеч, и мой новый зипун с месяц рыбищей соленой ра-зил.
Уж очень я был обижен, а оказывается, что к счастью!
С нами жил еще любимый подручный Орлова -- Нозд-ря. Неуклюжий, сутулый, ноги калмыцкие-- колесом, глаза безумные, нос кверху глядит, а изпод выворочен-нвх ноздрей усы щетиной торчат. Всегда молчит и только приказания Орлова исполняет. У него только два от-вета на все: ну-к-штожь и ладно.
Скажи ему Орлов, примерно:
-- Видишь, купец у лабаза стоит?
-- Ну-к-штожь!
-- Пойди, дай ему по морде!
-- Ладно.
И пойдет и даст, и рассуждать не будет, для чего это надо: про то атаману знать!
-- Золото, а не человек, -- хвалил мне его Орлов, -- только одна беда -- пьян напьется и давай лупить ни с того ни с сего, почем зря, всякого, приходится глядеть за ним и, чуть-что, связать и в чулан. Проспится и не оби-дится -- пр то атаману знать, скажет.
На другой день к обеду явилось новое лицо: мужичи-ще саженного роста, обветрелое, как старый кирпич, зло-вещее лицо, в курчавых волосах копной и в бороде тор-чат метелки от камыша. Сел, выпил с намп водки, ест и молчит. И Орлов тоже молчит -- уж у них обычай ничего не спрашивать -- коли что надо, сам всякий скажет. Это традиция.
-- Ну, Ваняга, сделано, я сейчас оттуда на челночишнике... Жулябу и Басашку с товаром оставил, на Сви-ной Крепи, а сам за тобой: надо косовушку, в челноке на-силу перевезли все.
x x x
Волга была неспокойная. Моряна развела волну, и большая, легкая и совкая костромская косовушка сколь-зила и резала мохнвтые гребни валов под умелой рукой Козлика, -- так не к лицу звали этого огромного страховида. По обе стороны Волги прорезали стены камышей в два человеческих роста вышины, то широкие, то узкие протови, окружающие острова, мысы, косы... Козлик раз-бирался в них, как в знакомых улицах города, когда мы свернули в один из них и весла в тихой воде задева-ли иногда камыши, шуршавшие метелками, а изпод носа лодки уплывали ничего не боящиеся стада уток.
Странное впечатление производили эти протоки: будто плывешь по аллее тропического сада... Тишина иногда на-рушается всплеском большой рыбины, потрескиванием ка-ымшей и какими-то странными звуками...
-- Что это? -- спрашиваю.
-- Дикие свиньи свою водяную картошку ищут.
Какую водяную картошку, я так и не спросил, уж очень неразговорчивый народ!
Иногда только они перекидывались какими-то непонят-ными мне короткими фразами. Иногда Орлов вынимал из ящика штоф водки и связку баранок. Молча пили, молча передавали посуду дальше и жевали баранки. Мы двига-лись в холодном густом тумане бесшумными веслами.
Уверенно. Козлик направлял лодку, знал, куда надо, в этой сети путанных протоков среди однообразных аллей камыша.
Я дремал на средней лавочке вместо севшего за меня в весла Ноздри.
Вдруг оглушительный свист... Еще два коротких, от-ветный свист, и лодка прорезала полосу камыша, отделяв-шего от протока заливчик, на берегу которого, на острове ли, на мысу ли, торчали над прибрежным камышом вет-лы-раскоряки, -- их можно уже рассмотреть сквозь посвет-левший, зеленоватый от взошедшей луны, туман.
Из-под ветел появились два человека -- один высокий, другой низкий.
Они, видимо, спросонья продрогли и щелкали зубами.
Мооча им Орлов сунул штоф и, только допив его, загово-рили. Их никто не спрашивал.
Все молчали, когда они пили.
Привязали лодку к ветле. Вышли.
-- Вот! -- сксзал большой, указывая на огромные мешки и на три длинных толстых свертка в рогожах. Козлик докладывал Орлову:
-- То из той клети, знаешь, и эти балыки с Мочаловского вешала. Вот ведерко с икрой еще...
Погрузившись, мы все шестеро уселись и молча по-плыли среди камышей и выбрались на стихшую Волгу... Было страшно холодно. Туман зеленел над нами. По ту сторону Волги, за черной водой еще чернее воды, линия камышей. Плыли и молчали. Ведь что-то крупное было сделано, это чувствовалось, но все молчали: сделано дело, что зря болтать!
Вот оно где: "нашел -- молчи, украл -- молчи, поте-рял-- молчи!".
x x x
Должно быть, около полудня я проснулся весь мокрый от пота-- на мне лежал бараний тулуп. Голова болела страшно. Я не шевелился и не подавал голоса. Вся компа-ния уже завтракала и молча выпивала. Слышалось только чавканье и стук бутылки о край стакана. На скамье и на полу передо мной разложены шубы, ковер, платья раз-ные -- и тут же три пустых мешка. Потом опять все уло-жили в мешки и унесли. Я уснул и проснулся к вечеру. Немая подошла, пощупала мою голову и радостно заулы-балась, глядя мне в глаза. Потом сделала страдальче-скую физиономию, затряслась, потом пальцами правой руки по ладони левой изобразила, что кто-то бежит, мах-нула рукой к двери, топнула ногой и плюнула вслед. А потом указала на воротник тулупа и погладила его.
Понимать надо: согрелся и лихорадка перестала трясти и убежала. Потом подала мне умыться, поставила на стол хлеб и ведро, которое мы привезли. Открыла крыш-ку -- там почти полведра икры зернистой.
Ввалилась вся команда. Подали еще ложек, хлеба и связку воблы. Налили стаканы, выпили.
-- Ешь, а ты икру-то хлебай ложкой! Я пил и ел полными ложками чудную икру. Все остальные закусывали воблой. -- Ваня, а ты же икру? -- спросил я.
-- Обрыдла. Это тебе в охотку.
Подали жареную баранину и еще четвертоую постави-ли на стол.
Пьянствовали ребята всю ночь. Откровенные разгово-ры разговаривали. Козлик что-то начинал петь, но никто не подтягивал, и он смолкал. Шумели... дрались... А я спал мептвым сном. Проснулся чуть свет -- все спят впо-валку. В углу храпел связанный по рукам и ногам Ноздря. У Орлова все лицо в крови. Я встал, тихо оделся и по-шел на пристань.
x x x
В Царицыне ппроход груэится часов шесть. Я вышел на берег, поел у баб печеных яиц и жареной рыбы.
Иду по берегу, вдоль каравана. На песке стоят три чудных лошади в попонах, а четвертую сводят по сход-ням с баржи. И ее поставили к этим. Так и горят их золо-тистые породистые головы на полуденном солнце.
-- Что, хороши? -- спросил меня старый казак в шап-ке блином и с серьгой в ухе.
-- Ах, как хороши! Так бы не ушел от них.
Он подошел ко мне близко и понюхал.
-- Ты что, с промыслов?
-- Да, из Астрахани, еду работы искать.
-- Вот я и унюхал... А ты по какой части?
-- В цирке служил!
-- Наездник? Вот такого-то мне и надо. Можешь до Великокняжеской лошадей со мной вести?
-- С радостью!
И повели мы золотых персидских жеребцов в донские табуны и довели благополучно, и я в степи счастье свое нашел. А не попади я зипуном в тузлук -- не унюхал бы меня старый казак Гаврило Руфич, и не видал бы я сте-пей задонских, и не писал бы эиих строк!
-- Кисмет!
... Степи. Незабвенное время. Степь заслонила и про-шлое и будущеее. Жил текущим днем, беззаботно. Едешь один на коне и радуешься.
Все гладь и гладь.
Не видно крпя,
Ни кустикс, ни деревца...
Кружит орел, крылом сверкаы...
И степь, и небо без конца...
Вспоминается детство. Леса дремучие... За каждым деревом, за каждым кустиком, кроется опасность... Треснет хворост под ногой, и вздрогнешь... И охота в лесу какая-то... подлая, из-за угла... Взять медведя... Лежит сонный
Страница 24 из 46
Следующая страница
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 46]
