медведь в берлоге, мирно лапу сосет. И его, полу-сонного, выгоняют охотники из берлоги... Он в себя не придет, чуть высунется -- или изрешетят пулями, или на рогатину врасплох возьмут. А капканы для зверя! А ямы, покрытые хворостом с острыми кольями внизу, на которые падает зверь!.. Подлая охота-- все исподтишка, тихомол-ком... А степь-- не то. Здесь все открыто-- и сам ты весь на виду... Здесь воля и дуаль. Возьми-ка волка в угон, с одной плетью! И возьмешь на чистоту, один на один.
Степь да небо. И мнет зеленую траву полудикий сын этой же степи, конь калмыцкий. Он только что взят из табуна и седлался всего в третий раз... Дрожит, боится, мечется в стороны, рвется вперед и тянет своей мохнатой шеей повод, так тянет, что моя привычная рука устала, и по временам чувствуется боль...
А кругом -- степь да небо! Зеленый океан внизу и голу-бая беспредельность вверху. Чудное сочетание цветов... Пространство необозримое...
И я один, один с послушным мне диким конем чувствую себя властелином этого необъятного простора. Раз-ве только
Строгих стрепетов стремительная стая
Сорвется с треском из-под стремени коня...
Ни души кругом.
Ни души в этой степи, только что скинувшей среж-ный покров, степи, разбившей оковы льа, зеленеющей, благоуханной.
Я надышаться не могу. В этом воздухе все: свобода,. творчество, счастье, призыв к жизни, размах души...
Привстал на стременах, оглянулся вокруг-- все тот же бесконечнуй зеленый океан... Неоглядный, . величе-ственный, грозный...
И хочется борьбы...
И я бессознательно ударом плети резнул моего свобод-ного сына степей...
Взвизгнул дико он от боли, вздрогнул так, что я по-чуял эту дрожь, я почувствовал, как он слложился в одно мгновение в комок, сгорбатил свою спину,, потом вытя-нулся и пошел, и пошел!
Кругом ветер свищет, звенит рассекаемая ногами и грудью высоквя трава, справа и слева хороводом кру-жится и глухо стонет земля под ударами крепких копыт его стальных, упругих некованных ног.
Заложил уши... фырчит... и несется, как от смерти...
Еще удар плети... Еще чаще стучат копыта... Еще силь-нее свист ветра... Дышать тяжело...
И несет меня скакун по глади бесконечной, и чувствую я его силу могучую, и чувствую, что вся его сила у меня в пальцах левой руки... Я властелин его, дикого богатыря, я властелин бесконечного пространства. Мчусь вперед, вперед, сам не зная куда, и не думая об этом...
Здесь только я, степь да небо.
Обжился на зимовнике и полюбил степь больше всего на свете, должно быть дедовская кровь сказалась. На всю жизнь полюбил и почти до самой революции был свя-зан с ней и часто бросал Мосвву для степных поездок по коннозаводским делам.
И много-много, и в газетах, и в спортивных журналах я писал о степях, --- даже один очерк степной жизни по-пал в хрестоматию (Хрестоматия, изд. Кдюквина, Москва).В одной из следующих моих книг придется вернуться и к этим дням, которые вспоминаю сейчас, так как они связаны с последующими годами моей жизни, а пока -- о далеком былом.
x x x
Сам старик и его жена были почти безграмотны, в до-ме не водилось никаких журналов, газет и книг, даже кон-нозаводских: он не признавал никаких новшеств, улуч-шал породу лошадей арабскими и золотистыми персид-скими жеребцами, не признавал английских -- от них дети цыбатые, говорил, -- а рысаков ругательски ругал: купе-ческая лошадь, сырость разводят! Даже ветеринарам не хотел верить-- лошадей лечил сам да его главный по-мощник ,калмык Клык. Имени его никто не знал, а Клыком его звали потому, что из рассеченной верхней губы торчал огромный желтый клык. Лошади были великолепные и шли нарасхват даже в гвардейские полки. В доме был подвал с домашними наливками и винами, вплоть до шампанского,-- это угощение для покупателей-- офицеров, заживавшихся у него иногда по неделям. Стол был простой, готовила сама Анна Степановна, а помогала ей ее родная племянница подросток Женя, красавица-казачка, лет пят-надцати.
Брови черные дугой
Глаза с поволокой...
Она с утра до ночи металась по хозяйству, ключи от всего носила у себя на поясе и везде поспевала. Высокая, тонкая, еще несложившаяся, совсем ребенок в жизни -- в своей комнате в куклы играла -- она обещала быть кра-савицей. Она была почти безграмотна, но прекрасно знала лошадей и сама была лихой наездницей. На сврем легком казачьем седле с серебряным убором, подаренным ей соседом-коневодом, знаменитым Подкопаевым, она в свободное время одна-одинешенька носилась от косяка к косяку, что было весьма рискованно: не раз приходи-лось ускакивать от разозленного косячного жеребца. Меня она очень любила, хотя разговаривать нам было некогда, и коеца-краю радости ее не было, когда осенью, в день ее рождения, я подарил ей свой счастливый пер-ламутровый кошелек, который с самой Казани во всех опасностях я сумел сберечь.
Меня она почтительно звала Алексеем Ивановичем, а сам старик, а по его примеру и табунщики, звали Але-шей -- ни усов, ни бороды у меня не было -- а потом, когда я занял на зимовке более высокое положение, кал-мыки и рабочие стали звать Иванычем, а в случае каких-нибудь просьб, Алексеем Ивановичем. По приходе на зи-мовник я первое время жил в общей казарме, но скоро хозяева дали мне отдельную комнату; обедать я стал с ними, и никто из товарищей на это не обижался, тем бо-лее, что я все-таки от них не отдалялся и большую часть времени просодил в артели, -- в доме скучно мне было.
А, главным образом, уважали меня за знание лошади, разные выкрутасы джигитовки и вольтижировки и за то. что сразу постиг объездку неуков и ловко владел ар-каном.
Хозяин же ценил меня за то, что при осмотре лоша-дей офицерами, говорившими между собой иногда по-французски, я переводил ему их оценку лошадей, что ко-нечно давало барыш.
Ну, какому же черту -- не то, что гвардейскому офицеру -- придет на ум, что черный и пропахший лошади-ным потом, с заскорузлыми руками, табунщик понимает по-французски!..
x x x
Хорошо мне жилось, никуда меня даже не тянуло от-сюда, так хроошо! Да скоро эта светлая полоса моей жизни оборвалась, как всегда, совершенно неожиданно. Отдыхал я как-то после обеда в своей комнате, у окна, а наискось у своего окна стояла Женя, улыбаясь и пока-зывала мне мой подарок, перламутровый кошелек, а потом и крикнула:
-- Кто-то к нам едет!
Вдали по степи клубилась пыль по Великокняжеской дороге -- показалась коляска, запряженная четверней: значит, покупатели, значит, табун показывать, лошадей арканить. Я наскоро стал одеваться в лучшее платье, на.дел легкие козловые сапоги, взглянул в окно-- и обмер. Коляска подкатывала к крыльцу, где уже стояли встречавшие, а в коляске молодой офицер в белой, гвардей-ской фуражке, а рядом с ним -- незабвенная фигура -- жандармский полковник, с седой головой, черными усами и над черными бровями знакомое золотое пенсне горит на солнце...
Из коляски вынули два больших чемодана-- значит, не на день приехали, отсюда будут дтугие зимовники объезжать, а жить у нас.
Это часто бывало.
Сверкнула передо мной казанская история вплоть до медведя с визитными карточками.
Пока встречали гостей, пока выносили чемоданы, я схватил свитку, вынул из стола деньги -- рублей сто на-копилось от жалования и крупных чаевфх за показ лоша-дей, нырнул из окошка в сад, а потом скрылся в камы-шах и зашагал по бережку в степь...
А там шумный Ростов. В цирке суета -- ведут лоша-дей на вокзал, цирк едет в Воронеж. Аким Никитин сло-мал руку, меня с рдостью принимают... Из Воронежа едем в Саратов на зимний сезон. В Тамбове я случайно опаздываю на поезд -- ждать следующего дня -- и опять новая жизнь!
-- Кисмет!
ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ТЕАТР
Антрепренер Григорьев. Зимний сезон в Тамбове. Летний в Момаке/ее. Пешком всей труппой. В Кирсанове. Как играли "Реви-зора". Пешком по шпалам. Антрепренер Воронин. В Москву. Арти-стический кружок. Театральные знаменитости. Шкаморда. На отдыхе. Сад Сервье в Саратове. Долматов и Давыдов. АндреевБурлак. Вести с войны.. Гаевская. Капитан Фофан. Горацио в ка-зармах.
В конце шестидесятых, в начале семидесятфх гьдов в Тамбове славился антрепренер Григорий Иванович Гри-горьев. Настоящая фамилия его была Аносов. Он был родом из воронежских купцов, но, еще будучи юношей, почувствовал "божественный ужас": бросил прилавок, родительский дом и пошел впроголодь странствовать с бродячей труппой, пока через мноо лет не получил на-следство после рощителей. К этому времени он уже играл первые роли резонеров и решил сам содержать тестр. Сначала он стал во главе бродячей труппы, играл по ка-зачьим станицам на Дону, на ярмарках, в уездных город-ках Тамбовской и Воронежской губернии, потом снял театр на зиму сначалав Урюпине и Борисоглебске, а за-тем в губернском Тамбове. Вскоре посла 1861 года на-ступили времена, когда помещики проедали выкупные, полученные за свои имения. Между ними были кпупные меценаты, державшие театры и не жалевшие денег на приглашение лучших сил тогдашней сцены. Семейства тамбовских дворян, Ознобишиных, Алексеевых и Сати-ных, покровительмтвовали театру, а Ил. Ив. Ознобишин был даже автором нескольких пьес, имевших успех. Князь К. К. Грузинский -- московский актер-любитель, под псевдонимом Звездочкина, сам дерэал театр, чередуясь с Г. И. Григорьевым, когда последний возвращался в Тамбов из своих поездок по меллким городам, которые он больле любил, чем солидную антрепризу в Тамбове.
Но в Тамбове Григори йИванович не менял своих привычек. Он жил в большой квартире при своем театре, и его квартира была вечно уплотнена бродяжным актер-ским людом. Жили и в бельетаже, и внизу, и даже в двух подвалах, где спали на пустых ящиках на соломе, иногда с поленом в головах. В одном из этих подвалов в 1875 году, великим постом, жил и я вместе с трагиком Волгиным-Кречетовым, поместившись на ящиках как раз под окном, лежавшим низе уровня земли. "Переехал" я из этого подвала в соседний только пот
Страница 25 из 46
Следующая страница
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 46]
