ому, что рано утром свинья со двора продавила всю раму, которая с оскол-ками стекла упала на мое ложе, а в разбитое окно к утру намело в подвал сугроб снега. Потом меня перевел наверх в свою коомнату сын Г. И. Григорьева, Вася, по-мощник режиссера. Ему было лет восемнадцать, он обла-дал прекрасным небольшим голосом, играл простаков и водевили, пользовался всеобщей любовью и был кроме того прекрасным помощником режиссера. Впоследствии, когда он уже был женатым и был в почтенных летах, до самой смерти его никто иначе не звал, как Вася. Его лю-бил покойный Антон Павлович Чехов, с которым он часто встречался у меня. Чехов любил слушать его интересные рассказы из актерского быта, а когда подарил ему с над-писью свои "Сказки Мельпомены", то Григорьев их пере-плел в дорогой сафьяновый преплет и всегда носил в кармане. Между прочим, он у меня за ужином дал сю-жет для "Каштанки" Чехову своим рассказом о тамбов-ском случае с собакой. Точь-в-точь, как написано у Че-хова. Собственно говоря, Вася Григорьев и был виновник того, что я поступил на сцену, а значит и того, что я имею удовольствие писать эти строки.
В 1875 году, когда цирк переезжал из Воронежа в Саратов, я был в Тамбове в театре на галерке, зашел в сосений с театром актерский ресторан Пустовалова. Там случилась драка, во время которой какие-то загуляв-шие базарные торговцы бросились за что-то бить Васю Григорьева и его товарища, выходного актера Евстигне-ева, которых я и не видал никогда прежде. Я заступился, избил и выгнал из ресторана буянов.
И в эту ночь я переночевал на ящиках в подвале вместе с Евстигнеевым, а на другой день был принят выходным актером, и в тот же вечер, измазавшись сажей, играл негра-невольника без слов в "Хижине дяди Тома".
Спектакль не обошелся без курьезов. Во-первых, на всех заборах были расклеены афиши с опечаткой. Огром-ными буквами красовалось "Жижина дяди Тома". Вто-рое-- за час до начкла спектакля привели на сцену де-сяток солдат, которым сделали репетицию. Они изобра-жали негров. Их усадили на пол у стенки и объяснили, что при входе дяди Тома они должны встать, поклониться и сказать: "Здравствуйте, дядя Том". Сели, встали перед. Томом, сняли шапки, поклонились и сказали: "Здравст-вуйте, дядя Том".
Репетиция кончилась. Начался спектакль. Подняли за-навес. Передние ряды блестели военными мундирами. Негры с вымазанными сажей руками и лицами, в пари-ках из черной курчавой вязанки сидят у стенки и едят глазами свое начальство. Сижу с ними и я. Входит дядя Том. Вскакивпют негры, вытягиваются во фронт, ловко снимают парики, принимая их за шапки, и гаркают:
"Здравия желаем, дядя Том". Сажусь с нмми и я, конеч-но, не снимая парика, и едва удерживаюсь от хохота. И самое интересное, что публика ничего не заметила. Так видно и надо! Но от Григорьева, после акта, досталось кому следует. Дня через два после этого Вася привел меня наверх к обеду и представил отцу, наговорив, что я-- образованный человек и служил наездником в цирке. Григорьев принял меня радушно, подал свою огромную мягкую руку и сказал:
-- Хотите быть актером-с?Очень, очень хорошо-с. Пожалуйте-с обедать-с.
И указал на стол, где стоял чугун с горячими щами, несколько тарелок, огромная обливная глиняная чашка и груда деревянных ложек. Прямо на белой скатерти гора нарезанного хлеба. Григорий Иванович, старый комик Казаков с женой, глухой суфлер Качевский наливали се-бе щи в отдельные тарелки и ели серебряными ложками" а мы, все остальные семеро актеров, хлебали из общей чашки. Потом принесли огромный противень с бараньей ногой, с горой каши, и вср принесенрое мы съели.
Когда доедаьи баранину, отворилась дверь. Вошел огромный, небритый актер, в какомто рваном выцветшей плаще.
-- Гриша, а я из Харькова,-- загремел страшный бас.
-- А, Волгин, садись рядом. Сейчас тебе щей дадут.
-- А горилки?
-- Вася, принеси ему водки и вели Фросе щей налит.ь Вася взял большую чмшку и вышел. Общие привет-ствия -- все старые друзья.
-- Значит, в воскресенье мы ставим "Велизария"?
-- А я бы хотел спеть "Неизвестного".
-- "Велизария" будешь. "Аскольдову могилу" в твой бенефис в тот четверг поставим.
-- Ладно. В Харькове с подлецом Палачом поругался, набил ему его антрепренерскую морду и ушел.
-- Да! в Грязях Львова-Сусанина встретил. Шампан-ским меня напоил и обедом угостил и пять золотых чер-вонцев подарил. Заедет в Воронеж к родным, а через не-делю к тебе приедет. Лупит верхом с Кавказа. В папахе, в бурке. Черт чертом. Сбруя серебряная.
-- Это откуда еще? -- удивился Григорьев.
-- На Кавказе абреков ограбил. Верно. Золота полны карманы. Шурует. Служить к тебе едет.
И это были последние слова Волгина. Большой графин водки Волгин опорожнил скоро. Съел чашку щей и массу каши и баранины. Ел зло, молча, не слыша слов и не от-вечая на вопросы. А поев, сказал:
-- Спать хочу.
Его поместили на ящиках в подвале.
Заезжал еще проездом из Саратова в Москву актер Докучаев, тот самый, о котором Сухово-Кобылин гово-рит в "Свадьбе Кречинского": "После докучаевской треп-ки не жить".
x x x
Сезон прошел прекрасно. К Григорьеву приезжали зна-менитые актеры и приходили актерики маленькие, актеры-щеголи и актеры-пропойцы, и всем было место и отече-ский прием.
-- Садись, обедай и живи.
Как в сечь запорожскую явлылись. Ели из общей чаш-ки, пили чай вокруг огромнейшего самовара в прикуску, и никаких интриг в трупре Григорьева не бывало никогда. Кто был в состоянии, переезжал в номера, а беднота жи-ла при театре в уборных или в подвале, чередовалась вы-ходить в город в ожидании пальто или шубы, которые были общие. Две шабы и два пальто для актеров. На са-поги и калоши Григорьев выдавал записки в магазины, по которым предъявителю отпускалось требуемое, а потом стоимость вычиталась из жалованья. Шляпы, конечоо, брались из реквизита. "Чужим" актерам, приглашенным на условиях (контрмктов Григорьев не заключал, ему все верили на слово), жившим семейно в номкрах, жалованье платилось аккуратно, а пришедшим только записывалось, вычитывалось за еду и одежду, а отдавалось после сезо-на. И никто не требовал, зная одно, что у Григория Ива-новича всегда есть место всякому актеру без ангажемента и всегда у него есть возможность пережить тяжелое вре-мя. По его адресу посылались телеграммы актерам, и от него они уезжали на места, всегда дружески расставаясь. Только насчет наличных денег Григорий Иванович был скуповат.
-- Все равно пропьют-с. Сколько ни давай! -- говорил он и, сказать по чести, он был прав: пропьются в сезон, а выехать не с чем.
Всегда и всем Григорий Иванович говорит "ты", но когда у него просили денег, обращался на "вы". И для каждого у него была определенная стоимость и разные ко-шельки.
-- Григорий Иванович, дайка мне сто рублей,-- про-сит Волгин.
-- Шутите-с. На что это вам-с? Я вас одел-с, скпожки-с вам со скрипом... к губернатору с визитом ездили в моес сюртуке. На что же вам-с?
И лезет в правый карман за кошельком.
-- Вот, видите-с, две красненькие. Одну дам вам, а одну себе-с!
И как ни торговался Влгин, больше красненькой и получить не мог. Сережа Евстигнеев просит пятть рублей.
-- Это вам куда-с? Таких денег у меня и не бывает! Вот, видите, -- и из левого кармана вынимает кошелек с тремя двугривенными, из коих два поступают Евстигнееву на пропой.
Зато приглашенным актерам платилось аккуратней-шим образом первого и пятнадцатого числа и платилось совершенно особым способом: подойдет Григорий Ивань-вич на репетиции к Вольскому, первому любовнику:
-- Федор Калистратович, пожалуйте-ка сюда, -- и не-заметно кладет в руку пачку денег. -- Здесь четыреста пятьдесят за полмесяца (Вольский с женой получали де-вятьсот) .
Обращается к Славину:
-- Сегодня первое, Алеша, держи двести.
Далее к Микульской, Лебедевой, Песоцкому, Красовской и другим. И никаких расписок, и никогда никаких не-доразумений.
Окончился сезон. Постом все актеры, получившие кто жалованье, кто на дорогц, уехали в Москву. Остались не-разлучные, неизменные Казаков с жегой и глухой Качев-ский, его друг, секретарь и казначей. Помню сцену.
Мы пьем чай. Кричит из кабинета Григорьев:
-- Федор Федорович, где мои туфли?
-- А? -- и Качевский прикладывает руку к уху.
-- Где мои туфли? -- еще громче кричит Григорьев.
-- Они в прошлом году в Саратове служили, -- совер-шенно серьезно отвечает Качевский, думая, что он спра-шивает про супругов Синельниковых.
Жили с нами еще несколько актеров, в том числе и молодожены Рыбаковы, ничего общего со знаменитостью не имевшие, кроме фамилии. Это было основание летнего сезона труппы в Моршанске, где Григорий Иванович снял театр.
x x x
В Моршанске театр был за рекой в большом барском саду Рядом с театром двухэтажное здание с террасой было занято для труппы. Тут же поместился и сам Гри-горьев. Некоторые холостяки ночевали, как это полага-лось, в уборных театра и в садовых беседках. После репе-тиции, часу во втором, все вместе собирались обедать на террасе нашего дома. Также ели из общей чашки, также крошили мясо во щи и также ко всякому обеду накрыва-лась чистая скатерть. Это была сллабость Григория Ива-новича. Тут же пили чай утром и вечером и ужинали, кроме счастливцев, после спектакля иногда позволяли се-бе ужинать в саду в театральном буфете, где кредит, смотря по получаемому жалованью, открывался актерам от пяти до тридцати рублей в месяц, что гарантировал Григорий Иванович. Ужинами актеров угощали больше моршанские купцы, а на свой счет никогда не ужинали. только водку пили. Угощающих актеры звали карасями: поймать карася!
В половине сезона труппа пополнилась несколькими актерами без места и за столом станочилось тесно, но все: шло в порядке. Только щей, вместо двух чугунов, стали варить три. Целые дни актеры слонялись по саду. В го-род ходили редко, получив ярлык на покупку обуви и одежды в счет жалованья. Уходя в город,
Страница 26 из 46
Следующая страница
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 46]
